×

«Этот приговор ещё даже не промежуточная остановка»

Историк Анатолий Разумов о деле Юрия Дмитриева
+

О перспективах дела Юрия Дмитриева «Стол» беседовал с его другом и соратником, историком Анатолием Разумовым, редактором «Ленинградского мартиролога»

 Медиапроект s-t-o-l.com– Тут вообще никто ничего не может сказать. Мы занимаемся всего лишь его защитой. Заявления поданы апелляционному суду с обеих сторон. Когда он состоится, никто не знает, каким образом он пройдет, тоже никто не знает. Моя задача – прежде всего защита, и она настолько примитивна, что за три с половиной года к ней многие потеряли интерес. Я никогда не комментирую новости, которые исходят от карательных органов или через кого-то от них. Перспективы апелляционного дела и прочие – непредсказуемы, хотя ничего удивительного не произошло. Есть две сильные противоположные стороны: одни хотят обвинения, не важно какого, пусть и лживого, а другие – оправдания. Думаю, интуиция меня не обманула: в первом процессе суд Дмитриева слышал и слушал, мне показалось, что и второй раз так же. Что будет дальше, не берусь ни одного слова сказать, я готов к любому варианту с тех пор, как это началось. 

– Логика обвинителей, тех, кто стоит за этим делом не в суде, а в каких-то других сферах – политических и идеологических, – кажется, показывает, что они готовы делать виток за витком… 

– Я никогда такого рода рассуждениями не увлекаюсь, мы же не сможем в это проникнуть – только по факту и по делам. Важнее другое. Вокруг данного дела возникла почти невероятная солидарность и понимание. Многие люди только благодаря этим двум процессам узнали друг друга, общаются, стали целым сообществом – одни более близким, другие более отдаленным – и рады тому, что защищают Юру. Это способствует и российской, и мировой его известности, и солидарности людей, безусловно.

Очень важно поддерживать, защищать всем вместе, проявляя эту добрую солидарность

Огромный путь позади, общение с людьми, чтение всех фальшивых дел – и за всем этим бесконечные десятки тысяч судеб, воскрешённых для нашей памяти. Переписку с ним ведут сотни людей. Я не встретил ни разу за эти годы человека, который усомнился бы в том, что Юрий невиновен. Я таких людей не встречал ни в Карелии, среди соседей Юры по дому, которые его любят, ни среди интеллигенции, ни от работающих в музеях, архивах, библиотеках или в Межведомственной рабочей группе России по увековечению памяти, где я регулярно делаю доклады и рассказываю о деле Дмитриева. Мне никто ни разу не сказал и не намекнул: «а ты знаешь, всё-таки Дмитриев…». Оказалось, солидарность не менее важна, чем юридическая часть дела. Можно подумать, что кто-то обвиняет, потому что не знает или не слышит – ничего подобного, все слышат, все знают, самые разные люди, в том числе и власть предержащие, и судебные органы, и карательные органы. И те, кто это дело задумывал, всё слышат, поэтому очень важно поддерживать, защищать всем вместе, проявляя эту добрую солидарность.

– Юрий Алексеевич верующий человек, есть ли какая-то реакция Русской церкви в отношении этого события, есть ли поддержка?

– Есть. О церкви как институте я не могу говорить, но о деле Дмитриева я разговариваю со священниками и епископами самого разного ранга, и все адекватно понимают происходящее. Я общался с епископом Панкратием, викарием патриарха, наместником Валаамского монастыря, председателем Синодальной комиссии по канонизации святых, с епископом Тихвинским Мстиславом, на территории которого в год ареста Юрий Дмитриев осуществлял поиск расстрелянной партии соловецкого  этапа – большой, более пятисот человек, здесь в Питере – с главой отдела по канонизации нашей епархии отцом Владимиром Сорокиным. В защиту Юрия писал письмо настоятель Бутовского полигона, очень известный священник и общественный деятель, отец Кирилл Каледа, запрос о Юрии от РПЦ делал руководитель Синодального информационного отдела Владимир Легойда. От этих людей я тоже не слышал никаких сомнений, все они хотели бы, чтобы дело скорее разрешилось.

Слово правды, оно же всех перетягивает, оно для всех равно, тут нет никаких ни границ, ни преград, ничего!

В 2018 году у меня была переписка с патриархом, я подарил ему памятку о Сандармохе, рассказывал о Левашовском кладбище. О деле Дмитриева он знает, и сейчас я ему написал письмо, просил молиться о Юре, дочери Наталье как о жертвах неправедного преследования. В письме написал о том, что не знаю, какой приговор вынесет суд, но благодарные сограждане Юрия оправдают: и священнослужители, и обычные верующие, и маловерующие, и неверующие. Ей Богу, слово правды, оно же всех перетягивает, оно для всех равно, тут нет никаких ни границ, ни преград, ничего! 

И сам Юрий христианин – он из таких верующих, которые соединяют людей в большом деле правды. В его защите участвуют все – и пожилые, и молодежь, и верующие, и не верующие. Люди не обособляются по этим признакам в данном деле. Места памяти, которые открывает Юрий, тоже для каждого, а не для каких-то активистов или специально в этом понимающих. Он открыт в своей вере. Я вот белорус и православный верующий, всё думал, для чего мне это дано. Да, видимо, только для того, чтобы понимать всех других, какими бы они не были. Вот только для этого. И про веру Юры – это мой друг – наверное, то же могу сказать. 

 Медиапроект s-t-o-l.com

Памятные кресты на месте массовых казней в урочище Сандормох вблизи г. Медвежьегорск, Республика Карелия. Фото: Wikimedia commons

– Можно говорить пусть о промежуточной, но победе правды и в первом, и во втором процессе Юрия Дмитриева?  

– Ну это вопрос точно не ко мне. Меня нет в соцсетях, я почти ничего не читаю в СМИ и даже вокруг этого дела не отслеживаю никакую реакцию – меня на это просто не хватило бы. Мы, собственно, книги с Дмитриевым пишем, у нас на другое нет времени. И сейчас мы с ним работаем над очередной книгой. Это и есть наша главная защита. Поэтому я никогда не взялся бы судить, насколько по стране распространяется правда. Тем более, не о чем говорить сейчас, когда приговор ещё не утвержден. Мы сейчас даже не на промежуточной остановке. 

– Но после суда вы шли за адвокатом, подняв руку со знаком победы или её скорого ожидания.

– Меня спрашивали, победа или нет. Надо было отвечать. Победа в том, что Юрий может быть освобожден. Как и в том, что он полностью был оправдан по первому процессу, где в приговоре оставалась статья о хранении «основной части оружия» (обреза старого заржавленного ружья, которое экспертиза не признала оружием ввиду непригодности к стрельбе. – «Стол»). В остальном защита продолжается, судить будем только по итогу.

Вопрос, который вы задаете, о действии правды – выше нас. А что касается правосудия – мы ещё только движемся в нашей стране к какому-то пониманию настоящего правосудия. То, что мы называем нашу страну правопреемницей Советского Союза и даже играем гимн той несуществующей страны – это, я считаю, неверно, отсюда рудименты того неправосознания и неправосудия, которые прорастают в нашем обществе. 

Что касается моих ожиданий, меня недавно снимал для фильма о Дмитриеве Алексей Пивоваров, и там был такой момент, для меня неожиданный. Пивоваров спрашивает:

– Скажите, а вы удивились, что Дмитриева арестовали?

– Нет, – я говорю, – не удивился. Ну, мы так живем, мы всегда знаем: сегодня работаем, завтра не работаем – арестовали.

 Он удивился, спрашивает:

– А когда его освободили, вы удивились?

– Нет, не удивился, потому что правда-то за ним, вот его и освободили.

– А когда его второй раз арестовали, вы удивились?

– Нет, – опять-таки я говорю, – не удивился. Для меня это не предмет удивления или неудивления, а предмет совместной работы, защиты человека и защиты правды, вот, собственно говоря, и всё.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Юрий Дмитриев на Дне памяти жертв Большого террора в урочище Сандармох. Фото: Wikimedia Commons / Visem

– Можно ли сказать, что сам этот процесс способствует очеловечиванию нашего общества? 

– Вот опять слишком большой философский вопрос. Я о нашем обществе не могу судить. Я могу только заниматься практическими делами. Мы должны свидетельствовать о нашей истории, о той самой тяжелой её части, о которой мы знаем. Важно не остановиться. Мы превращаем места злодеяний в места памяти, мы издаем книги памяти, возвращаем имена. Эта работа не для всех, далеко не каждый это в состоянии понять и услышать. Мы работаем для тех, кто услышит, и никогда не сомневались, что это важно. И, если я буду задумываться шире, вы понимаете, я тут до конца дня не доработаю.

Работа памяти – это навсегда. Наша с Юрой работа навсегда

Я работаю в атмосфере нужности – это как такая защитная атмосфера. У меня за тридцать лет работы не уменьшилось количество посетителей – пишущих, звонящих, стучащихся с вопросами. И важность нашего дела ничуть не уменьшилась. Это сравнимо с тем, как каждый год в первый класс приходит поколение, которое вообще ничего не знает, и учителю год за годом, каждый день надо начинать одно и то же, а ночью постараться сбросить ушедший день, чтобы завтра начать заново и не думать, что однажды все всё поймут и станет совсем хорошо. Работа памяти – это навсегда. Наша с Юрой работа навсегда. Мы просто обязаны это говорить. Как только мы приостановимся, это и есть конец. Поэтому не для меня отвечать на вопрос такого рода, насколько очеловечивается общество.

Включить уведомления    Да Нет