×

«Норд-Ост»: «Вот она, смерть, а вот она, я…»

13 лет назад – 23 октября 2002 года – террористы захватили Театральный центр на Дубровке, в котором шел мюзикл «Норд-Ост»
+

Все началось в 21 час 15 минут – практически сразу же посла антракта. Через служебный вход в здание Театрального центра на Дубровке ворвались вооруженные люди в камуфляже. В это время в зале находились более 800 человек. Террористы объявили всех людей – зрителей и работников театра – заложниками и начали минировать здание. Вскоре стало известно, что здание театра захватил отряд чеченских боевиков во главе с неким Мовсаром Бараевым. Как следовало из обращения боевиков, записанного за несколько дней до захвата и показанного в эфире телеканала «Аль-Джазира»,  террористы требовали вывода российских войск из Чечни.

Затем в течение двух дней спецслужбы и различные общественные деятели пытались наладить контакт с террористами, чтобы вывести самых слабых заложников и уговорить боевиков принять питание и воду для заложников. Террористы в ответ требовали прямого эфира на российских каналах и организации митинга на Красной площади.

26 октября в 6.00 спецназ начал штурм, во время которого был применен неизвестный нервно-паралитический газ. Уже через 30 минут представитель ФСБ сообщил, что Театральный центр находится под контролем спецслужб, практически все террористы, включая и главаря Мовсара Бараева, уничтожены. Через несколько часов становится известно, что в ходе спецоперации погибло 130 заложников, отравленных неизвестным газом.

Такова краткая хронология теракта, многие детали которого и сегодня, спустя 13 лет, остаются невыясненными. Тайной за семью печатями остаются и три самых больших  вопроса в деле «Норд-Оста»: состав группы террористов, формула газа и состав членов оперативного штаба по проведению контртеррористической операции и освобождению заложников.

Согласно официальным материалам дела, число обезвреженных террористов составило 50 человек: 18 женщин и 32 мужчины. Также были задержаны и трое пособников террористов. Но какое количество людей действительно участвовало в подготовке теракта – об этом не известно никому.

Формулу газа российское правительство категорически отказалось раскрыть даже  Европейскому суду.

Состав же оперативного штаба не просто засекречен – в природе не существует ни единой бумаги, доказывающей само существование этого штаба, даже приказа о его создании. Неизвестно, и кто принимал решение о применении секретного газа,  и кто несет ответственность за то, что врачей и спасателей вовремя не снабдили нужным антидотом для реанимации людей.

Впрочем, с каждым годом становится все меньше и меньше желающих задавать эти вопросы. Боль о «Норд-Осте» давно уже отошла на второй-третий план, на задворки нашей памяти…

Но именно рассказы выживших в этой трагедии служат нам и как грозное предупреждение – ведь зло и смерть каждую секунду могут оказаться гораздо ближе, чем мы думаем,  и как неожиданное утешение, ведь даже посреди нечеловеческих условий люди были готовы к самопожертвованию и простому состраданию. Сегодня «Стол» собрал несколько самых удивительных рассказов выживших заложников и работников Театрального центра, повествующих о самой главной в мире вещи: как в трудных и безнадежных обстоятельствах можно сохранить присутствие духа.

 

Заложник А. Сталь:

– В первую ночь спать не хотелось. Все тихо переговаривались с соседями, рассказывали, как кто попал на мюзикл: кому-то билеты подарили, кто-то вздумал пойти в последний момент. Обсуждали шансы выжить. В первый день все сходились на семидесяти процентах, потом прогнозы становились мрачнее. Рассказывали о себе, стараясь не касаться планов на будущее, за одним исключением: кто что сделает в первую очередь, когда освободится. В основном народ собирался пойти в церковь и проставиться шампанским. Молились, но в основном своими словами:  мало кто знал до конца даже «Отче наш». Много шутили. Шутки были, пожалуй, очень примитивными, но нам от них становилось весело. Громко никто не смеялся после того, как один боевик наорал на заржавшую группу парней.

Вообще организм вел себя очень странно. Я засыпал минут на пятнадцать, а казалось, что спал несколько часов. Сердце билось с частотой 100–120 ударов в минуту. Сильно потел, мучила жажда. Есть не хотелось. Спать сидя, да и просто сидеть было неудобно. Болела спина, а у некоторых, похоже, были и другие проблемы, связанные с долгим сидением.  Пересаживались на пол, снимая спинки кресел. Это помогало, но ненадолго.

Вспоминая, что было самым сложным в эти дни, я бы выделил три чувства. Во-первых, беспомощность. Я, как мне кажется, очень трезво просчитывал, что смогу сделать. Сотового у меня не было, посылать сообщения я не мог. Любая попытка к сопротивлению была обречена. Я бы, конечно, без труда вырвал у шахидки пистолет и даже, может быть, уложил 2–3 террористов, но остальные бы прикончили меня сразу же, не дав развиться успеху. Причем это стоило бы жизни еще нескольким заложникам. Даже если бы мне помогли и мы обезвредили бы большую часть боевиков, что, конечно, уже совершенно невероятно, остальные успели бы привести в действие бомбы. Я понимал, что, даже пожертвовав жизнью, ничего сделать, никого спасти в такой ситуации нельзя. Это мучило больше всего.

Во-вторых, мысль, что, может быть, все мучения напрасны: вот мы сейчас здесь промучаемся от жажды и страха, а через несколько дней все равно погибнем. Но эту мысль я успешно отогнал воспоминанием о том, что многие люди боролись за жизнь и в более безнадежных ситуациях и выживали.

Наконец,  ощущение полной безвыходности. Потом это чувство даже пересилило первые два. Я понимал, что ради нас никто выводить войска из Чечни не будет — нас здесь человек семьсот, а вывод обернулся бы смертью нескольких тысяч. Значит, оставался штурм. Но как штурмовать здание, обложенное бомбами, где через ряд сидят шахидки с пластитом, а у всех боевиков в руках гранаты? Шансов выжить не было…

В первую же ночь народ начал писать записки. В основном в ход шли программки. Ручек не хватало, но, к счастью, на нашем ряду они были. Кроме того, террористы раздали детям «сувенирные» ручки мюзикла, чтобы те могли порисовать. Записки боевиками не возбранялись, но им они, похоже, не нравились.

Маленькие дети на балконе организовали из записок целую игру, похоже, мало отличая её от действительности. У них там действовало что-то вроде «подполья», был даже свой «шифр», разумеется, элементарно просчитываемый в уме. Но главное, что дети держались. Записки нас немного подбодряли, было чем заняться – писать самому или передавать чужие все же веселее, чем тупо ждать своей участи. Хотя – что напишешь в таком письме? Как подбодрить, когда всем понятно, на каком волоске от гибели мы находимся?

 

Заложник Олег Савцов, актер детской труппы:

– Когда в здание на Дубровке ворвались чеченцы, я сильно испугался за маму:  она сидела внизу, в гримерке, ждала меня с репетиции. Но бандиты так до них и не добрались – мама закрыла дверь на ключ. Повезло, через три часа ее освободили омоновцы. А я оставался с ребятами и сильно горевал о близких. По мобильнику, который мне дал Арсений, я переговаривался с папой. Арсений и Кристина – они тоже из нашей детской труппы – погибли. Им было по 13 лет.

Однажды в зал ввели пожилого окровавленного мужчину. Чеченцы объявили, что он ищет своего сына Рому. Приказали подняться детям с таким именем. Наш маленький Ромка Шмаков встал. Но фамилию чеченцы назвали другую. Весь зал видел, как к виску захваченного мужчины террористы приставили ствол. Его так били по голове, что хлынула кровь. Потом его увели куда-то. Мне говорили, что чеченцы его расстреляли. А Ромка наш с перепугу стал заикаться. Я тогда подумал: детство кончилось… Никакое это не кино. В жизни все страшнее.

 

Заложник Никита Заболотный, актер детской труппы:

Со взрослыми актерами мы переговаривались жестами. Они нас, а мы их поддерживали морально. Ребята их с балкона подкармливали – кидали вниз конфеты. Мы не скучали, развлекали друг друга как могли. Некоторые, самые маленькие, плакали. Когда начался штурм, у всех было одно чувство:  скорее бы все кончилось и домой. Устали невероятно. Штурма ждали и хотели его. Страшного было много. Я видел, например, мужчин с окровавленными затылками. Мне потом сказали, что особо ретивых били прикладами. Наш балетмейстер, маленькая и хрупкая женщина, по каким-то причинам не заснула, когда пустили газ. Начался штурм, она подняла голову и поняла, что пора выбираться на улицу. Она пыталась всех будить. Но они только храпели в ответ. Тогда она стала спускаться по веревке вниз на одной руке. В другой она держала сумочку, в которой был паспорт. Мне рассказывали: она меня растолкала, и я, видимо, надышавшись газа, одурел и пошел куда глаза глядят. На выходе омоновец сказал: «Иди, парень, садись в машину». Я и сел в ближайший микроавтобус. Через 20 минут в салон заглянул милиционер с автоматом и испугался – он принял меня за террориста. Оказывается, я сел в автобус, на котором к «Норд-Осту» приехали накануне захвата чеченцы.

 

Лариса Абрамова, реквизитор театра:

– Как всегда, в этот день в антракте мы с ребятами сделали необходимые перестановки и пошли к себе в комнату. Начался второй акт. Когда танец летчиков заканчивается, на сцену выходит Чкалов. И в этот момент мне ребята выносят ранец, канистру и гаечные ключи, я должна принять их, чтобы не загремели, и отнести на место. И вот подхожу и из-за кулис не вижу танцоров. Странно. Вижу мужика, который стреляет в потолок и кричит. Я сначала подумала: ОМОН, что-то происходит в зале. У меня за спиной стоял начальник монтировочного цеха. Он сказал: «А пошли-ка мы со сцены!». И мы пошли: ребята – к себе, а я – на свое рабочее место. Спокойно, не торопясь. Еще не боялись. И тут раздается какой-то топот, выстрелы. Я заперла на ключ дверь, ведущую на сцену, а чуть позже и вторую, ведущую в коридор. Во время спектакля в гримерках, реквизиторных работает трансляция. Я слушаю: люди на сцене говорят на незнакомом языке, а потом на русском с акцентом. Мол, мы из Чечни, а вы все заложники. Мне как-то и в голову не пришло уйти с рабочего места. Позвонила домой, предупредила. А минуты через три чеченцы подошли к дверям, пихнули одну, потом другую и начали что-то тяжелое таскать. Кричали: «Сюда ставь!», – и я поняла, что они обе двери минируют.

Только где-то через полчаса я поняла, что все это достаточно серьезно и надо что-то делать. Но делать было уже нечего. Решила: останусь-ка я в комнате. Осмотрела все свои запасы, если это можно так назвать. Из питья граммов  сто восемьдесят воды в кружке. Из «еды» – пузырек корвалола. Ладно, думаю, «съем» корвалольчику, запью водой, авось, переживу как-нибудь. Через час погасила свет, так, на всякий случай, чтобы уж наверняка не догадались, что внутри кто-то есть. У меня был маленький карманный фонарик, но я включала его исключительно редко, так как боялась, что обнаружат.

Комната, где я провела эти три дня, длинная, «чулочком», площадью около девяти «квадратов». По стенкам – трехъярусные стеллажи, на которых лежит реквизит для спектакля: зонтики, баулы, сумки, фонари. Рабочий стол с двумя стульями. Тумбочка. Телефон на столе. Все.

Я очень боялась шуметь. Дверь хлипкая, из-за нее все хорошо слышно. Заподозрят что-нибудь, полоснут очередью.

На стеллажах было небольшое местечко. Сняла зонтики, чтобы ненароком не свалились. Положила под голову две театральные подушечки, шалью накрылась и легла в позе эмбриона, потому что места мало. Думаю: ладно, утро вечера мудренее, посмотрим, что дальше будет.

На второй день я услышала шум воды. По телефону меня успокоили и сказали, что где-то рядом прорвало трубу. Это был тяжелый момент. Вода горячая, от нее поднимается пар. Жарко стало и душно. Я разделась до трусиков. Потом меня с удвоенной силой стала мучить жажда от этого горячего влажного воздуха. Может, не так уж и жарко было, но по ощущениям невыносимо. Я позвонила и сказала: «Ребята, боюсь, что у меня не хватит сил…». А по времени это было уже после того, как застрелили первую девочку. Поэтому мне сказали: «Сиди, сколько можешь». Но на следующий день воду перекрыли, и значительно полегчало…

За дверью попеременно дежурили два боевика. Одного звали Ахмад, другого –  не знаю, как. На вторые сутки я начала к ним привыкать. В этих условиях у меня сильно обострился слух. Мы жили с моими охранниками «синхронно». Я уже почти точно могла угадывать, когда часовой встанет, чтобы размять конечности. Тогда и сама меняла положение тела. Иногда он уходил к сцене. Я вскакивала, делала легкую зарядку и ползла к телефону. Накидала на пол тряпочек, чтобы передвигаться бесшумно. Передвигалась, стараясь распределить вес тела на большую площадь.

У телефона короткий шнур, а то я бы взяла его с собой на стеллаж. А так доползала, набирала номер и молчала. Мне говорили домашние, когда подходили к телефону: «Если это ты, подыши в трубку!». И я начинала дышать, как собачка… Потом шептала: «Информацию!». И они рассказывали, где были и до кого дозвонились. Дома муж и дочка шестнадцатилетняя попеременно дежурили.

Мне потом сказали, что появилась возможность меня вытащить с утра, за сутки до штурма. Но я телефонную трубку не сняла, потому как в здании стояла идеальная тишина, можно было услышать, как летит муха. И поскольку мой страж был за спиной, я не двинулась с места. Меня бы точно вычислили.

А домой звонили друзья, звонили люди, которых я давным-давно считала потерянными. Они говорили: «Мы за нее молимся!». Я была потрясена, сколько их вдруг нашлось.

Момент штурма я почувствовала по тому, как начало кругом взрываться, чеченцы стали орать и носиться, как бешеные. Охранник за стеной дал очередь веером. Пули прошили сначала одну, потом другую дверь, я видела свет от трассеров. И вдруг дверь, ведущая в коридор, вылетела от пинка. Слышу русские голоса. «Быстро руки за голову!» Я сказала, что заложница. Кто-то заорал: «Серега, держи угол!» Мне боец крикнул: «Садись! Садись!» Я послушно села и… потеряла сознание.

 

Заложник Галина Делятицкая, хореограф  мюзикла «Норд-Ост»:

Трое суток провела на балконе зрительного зала в окружении маленьких артистов. Наши дети, наверное, и спасли нас психологически. Заботились о нас очень трогательно: «Ложитесь, поспите, вы устали!». Мы с Сергеем сняли сиденья с кресел и устроили на полу такое подобие спальных мест, чтобы можно было дремать. Было очень холодно, потому что на третьем этаже разбили окна. Никто из ребят не сорвался, хотя детишки эти очень эмоциональные, открытые – специально таких отбирали для мюзикла.

Сергей (он человек верующий) написал на бумажке молитву, мы ее «пускали» по рядам, и дети читали святые слова. Они нас спрашивали, что это у террористок на поясах. Мы врали: это рация. Я пыталась развеселить всех смешными историями. Вспомнила, как однажды поехала на гастроли со своим детским коллективом. Вечером в гостинице уложила всех спать, а сама пошла в туалет. Закрылась изнутри и оторвала дверную ручку. Что делать? Кругом белый кафель и больше ничего. Всю ночь делала зарядку, песни пела, на толчок села – ноги стала разминать. Наши несчастные дети так смеялись! Знаете, в жизни смешное и грустное постоянно рядом. Я еще была в госпитале, когда позвонил мэр подмосковного Лыткарина, где я живу. Спрашивал маму, чем помочь. Она ему в ответ: «Включите отопление – слезы замерзают!». А до этого все три дня простояла на коленях перед иконой.

 

Заложница  Елена Алексеенко:

– Нас охраняли постоянно десять человек. Четыре женщины и шестеро мужчин. Другие приходили и уходили. Главарь Бараев был все время внизу. Трое из наших охранниц были в масках. Одна – самая молодая – лет 16, с открытым и каким-то очень детским лицом. В черной одежде и  черном платке, прикрывавшем лоб. Но она была самой жестокой. Нас бандиты сами предупредили: «Она, мол, воспитана в мусульманском духе, ярая исламистка. Дадут приказ взорвать, выполнит сразу. И это будет для нее счастьем». Она и в туалет когда нас водила, пистолет всегда держала наготове.

Старший в группе был, как его называли, Аслан. Он тоже ходил без маски. Мы его спрашивали: «Откуда ты?». Он отвечал, что из Грозного. Еще я запомнила, что одну женщину звали Айшат, вторую –  Сальва или Сельва. Среди мужчин был Рашид. Остальных по именам не запомнила. Все террористы молодые, лет по 20, и все, как мы поняли, из Чечни. Один был только постарше – ему за 30. На нем были очки, похожие на те, с которыми в бассейнах плавают. А сверху надета маска. У кого-то было закрыто все лицо, у кого-то только нос и подбородок.

В первую ночь они были очень уверены в себе. Это чувствовалось. Они нисколько не сомневались, что их план удастся. То и дело заявляли: либо умрем, либо победим. Но были уверены именно в победе. И все время переговаривались по сотовым телефонам. У них и зарядные устройства к ним имелись. Говорили, что давно готовились к захвату. Собирались свою акцию приурочить ко дню рождения Путина. Но малость, мол, подзадержались. Потом стали нервничать. И чем дальше – тем больше. Не получалось так, как они хотели. Перед штурмом особенно дергались. Бараев стал что-то кричать своим на чеченском. А потом сказали, что третья ночь – последняя. Если подвижек не случится, говорили бандиты, начинаем второй этап операции. Какой именно – не объясняли, но было ясно, что нас ждет что-то жестокое.

…Я и сейчас просыпаюсь ночью, и эти страшные лица перед глазами… Когда там сидела, сотни раз себя кляла, что эту поездку чертову организовала. И у дочки просила шепотом прощения, что взяла ее на спектакль. А Катя, мы сидели все время рядом,  успокаивала: «Да ладно, мама, не волнуйся, все будет хорошо». А я все равно себя ругаю.

 

Заложник Ирина Чернена, учитель:

Помню, как все началось: на сцене – летчики, сюжет очень патриотичный, поэтому, когда и в зале, и на сцене появились еще и люди в камуфляже, никто не удивился – значит, так надо. Но тут меня толкнул в бок Аркаша, он уже был до этого на «Норд-Осте». Голос растерянный: «Это не по сценарию». Выстрелы вверх, боевики абсолютно трезвые, говорят очень четко: «У нас претензии не к вам, а к вашему правительству!». Я как-то сразу почувствовала, что это надолго. И все время волновалась за дочку, Оленьку. Слава Богу, ее отпустили в первую очередь, когда вывели детей. Только после того, как мне перезвонили родные и сказали, что она уже дома, я немного успокоилась. А вообще нам, конечно, было легче, чем другим: нас не рассадили, мы о многом разговаривали с ребятами, держались вместе, подбадривали друг друга.

Я пыталась поговорить с ближайшей к нам женщиной-камикадзе, но она не шла на контакт… Тяжело было только первые сутки: духота, очень хочется есть, да еще и эта жуткая оркестровая яма, и невозможность привести себя в порядок… А потом наступило отупение, уже ничего не хотелось, мы к этому кошмару начали привыкать. Из-за жары многие сняли одежду, боевики тоже скинули камуфляж и остались в «гражданке». На некоторых из них были «норд-остовские» футболки.

То, что пошел газ, я поняла сразу: на какую-то секунду в зале появился терпкий неприятный запах. «Снимайте одежду и дышите через нее!» – крикнула я ребятам и сама стянула кофту. Еще секунда – и раздались выстрелы. Но мы уже дышали в свитера, пригнули головы к коленям. Помню первые несколько секунд, топот ног. И – провал. Очнулась в реанимации.

Они бы нас взорвали – в этом можно не сомневаться. За несколько часов до штурма им, видно, что-то померещилось. За считаные секунды террористки окружили весь зал, потянули руки к поясам. Меня поразили четкость и скорость, с какой они это все сделали. Словно они не раз уже в этом зале тренировались: каждая отсчитала ровно шесть кресел, и получилось, что они везде, и если им дадут команду, не выживет никто.

 

Заложник Татьяна Коплакова, студентка:

– На «Норд-Осте» я была вместе с мамой и тетей. Мы сидели в бельэтаже, во втором ряду. Нам повезло: пушку ни на меня, ни на моих родных никто не наставлял, нас не разделяли. Попросила у боевиков воды – дали, захотела позвонить папе – разрешили набрать по мобильнику.

Я разговаривала с женщинами-камикадзе. Одна из них контролировала наш ряд. «Я не хочу умирать, но готова это сделать ради идеи», – говорила она.

В ночь перед штурмом чеченцы сказали: «Вот придет завтра в 10 утра представитель президента, и вы все, может быть, останетесь живы». Но надо было видеть их глаза! Никто из нас не сомневался, что они нас все-таки взорвут…

Когда пошел газ, я его сразу заметила: на секунду появился серо-зеленый туман, который тут же развеялся. Я увидела, как женщины-боевички тут же заснули, никто из них не успел даже пальцем пошевелить. А мужики не вырубились, забегали сразу, закричали что-то по-своему и стали палить куда попало. Я так и не заснула и видела весь штурм своими глазами. Хотя, если честно, когда пошел газ, подумала, что это все, конец, сейчас взорвут.

 

Заложник Алла Ильиченко, бухгалтер:

– Я пошла на мюзикл, чтобы избавиться от депрессии. Что-то не ладилось на работе, начались проблемы в личной жизни. Правильно говорят, что беда одна не ходит. Мало того, вечером того же дня у меня украли сумку с документами, а билет на «Норд-Ост» я случайно положила в карман пальто. Когда начался захват здания, я даже не удивилась и не испугалась – продолжала думать о своих проблемах. Тогда я даже предположить не могла, что все продлится так долго.

Я сидела в партере, а рядом со мной – девушка-камикадзе. Люди, которые были рядом, практически не общались. А меня такая тишина угнетала. Пришлось разговаривать с чеченкой. Она сначала не обращала на меня внимания. А потом ничего, разговорилась. Рассказала, что у нее в прошлом году погиб брат, а полгода назад убили мужа. «Мне больше нечего терять, у меня никого не осталось, поэтому я пойду на все, хотя понимаю, что это неправильно», – сказала она мне. И стало еще страшнее. В этот момент я окончательно поняла, что живыми мы отсюда не уйдем. Я не сомневаюсь, что все террористы были готовы взорвать здание, и они это сделали бы. Та самая чеченка за час до начала штурма сказала: «Пора начинать молиться».

 

Заложник  Марьяна Казаринова, музыкант оркестра:

– Все, кто сидел справа от меня в ряду, погибли. Впали в какое-то оцепенение: ни с кем не разговаривали, ничего не делали, ничего не хотели. Мы их тормошили, а они словно спали с открытыми глазами.

В какой-то момент я тоже поняла, что это конец. Просто и без эмоций: вот она смерть, а вот она я. А потом решила, что, если остановлюсь на этой мысли, буду ее думать, слюнявить с разных сторон – она же меня и убьет. И тогда я взяла и отстранилась. Просто перестала ощущать себя внутри происходящего. Это ведь был спектакль. Страшный, идиотский спектакль. По сцене ходили люди, они и стреляли, и кричали, и улыбались, бомбы таскали… Я в этом во всем как будто и не участвовала, меня это не касалось. Конечно, иногда вдруг прорывалось: а как же мама, папа, что со мной будет?! Но я заставляла себя не думать и жить другим.

Почти весь наш оркестр – двадцать четыре человека – сидел во втором ряду партера. Мы все время во что-нибудь играли. В слова, морской бой, дурацкие крестики-нолики, до колик смеялись… И страх куда-то уползал. Как я злилась на этих сволочей с автоматами, матом их крыла! К запуганным они действительно очень бережно относились, опекали их, разговаривали, пудрили мозги, молитвы читали на арабском, которые якобы открывают дорогу в рай. А меня в туалет не пускали: они чувствовали, что я их не боюсь. В последнюю ночь, когда совсем приспичило, без разрешения встала и спустилась в яму. Кстати, перебудила всех людей слева от себя в ряду, пока выбиралась. Может быть, поэтому они выжили в штурме.

А когда все закончилось, когда проснулась в первое утро дома – решила, что видела обыкновенный, только очень долгий, кошмарный сон. Наяву это не могло произойти. И снова отстранилась – уже от самого события. Со мной ничего не произошло. Смешно, но у меня ничего не пропало: ни одежда, ни инструмент, ни деньги. На меня не подействовал газ, из здания я вышла на своих ногах. Во мне самой ничего не изменилось… Почти. Я поняла, что жизнь – зыбкая штука, ее сломать легко, как ноготь…

 

Заложник Анна Андрианова, глава рекламной службы:

– Я не помню, сколько времени провела в больнице. Проснувшись, увидела серое небо за окном, поняла, что руки-ноги целы, жизнь продолжается, но может прекратиться в любой момент. У меня есть претензии к террористам, но больше претензий к моей стране, которая в тот момент не использовала все возможности, чтобы спасти людей… После «Норд-Оста» мне захотелось разобраться в том, как мир устроен, потому что, когда я сидела в зале, оказалось, что я чего-то не понимаю, что мне не хватает каких-то системных знаний о других культурах. И я пошла на отделение искусствоведения исторического факультета МГУ. Забывать то, что случилось, я не хочу. Каждый год езжу на акцию памяти, но меня удручает, как мало людей туда приходит.

 

Заложник Юлия Иванова, социальный работник:

– Сзади меня сидела супружеская пара – пенсионеры очень благородного вида. У мужчины сильно болела нога, и в какой-то момент он положил мне ее на плечо. Я не испытывала никакого дискомфорта. Женщина расчесывала мне волосы пальцами и рассказывала, какие они у меня красивые. Это меня сильно успокаивало. Мы какое-то время играли в слова, пока уже крыша не поехала. У меня с собой оказалась ужасная книжка Дарьи Донцовой. Я ее читала вслух сидящим рядом до тех пор, пока в ней не зашла речь о каких-то террористах и заложниках.

Наивысшее благо, что я не увидела расстрела и казней. Если бы я что-то подобное увидела, то не смогла бы нормально жить. Я отключилась и проспала весь штурм спасительным сном.

Первые несколько лет, когда по телевизору видела сюжеты на эту тему, меня начинало крупной дрожью колотить. Накатывали воспоминания и страх, что мое имя могло быть выбито на доске.

 

Заложник Марат Абдрахимов, актер мюзикла «Норд-Ост»:

– После – переменилось все. Когда с таким сталкиваешься – понимаешь, что нужно ценить каждый момент. В любой момент есть человек – и нет его. Каждый день – как последний… После теракта мы начали снова играть в «Норд-Осте», кажется, в феврале. Зал восстановили, вставили окна, Лужков дал на это деньги. Нас не спрашивали, хотим ли мы возвращаться в этот зал. Можно же было найти другое здание! Музыканты потеряли девять человек и говорили, что не могут отделаться от чувства, что в оркестровой яме пахнет. Страшно, неприятно, но выбора не было. На одном спектакле мы работали вместе с Андреем Богдановым, который играл Саню Григорьева в «Норд-Осте», а там по сценарию персонажи бегают по залу. И вот мы выбегаем в зал и вдруг видим: там сидят девушки с насурьмленными бровями и глазами, а остальное все черным закрыто. Мы смотрим друг на друга, а в глазах полный ужас. Этот страх теперь под кожей.