×

Социальные науки – не место для дискуссий

Советский Союз смешал идеологию и право, современность продолжает идти «ленинскими» путями
+

Жизнь общества проговаривается и определяется несколькими языками, из которых для нас наиболее важны три: идеологический (который можно при желании назвать теологическим в широком смысле), социальный и юридический.

Идеологический язык определяет целеполагание общества, основные категории и понятия, в рамках которых люди выстраивают свою жизнь. Он именуется теологическим, потому что содержит в себе выражение системы категорий блага: даже там, где идеология закрывает потенциал существования в смыслах Бога, коренные термины блага становятся иррационально воспринимаемыми «столпами» жизни общества.

Социальный язык это язык медиа и социальных наук, который играет познавательную роль. Этот язык в принципе очень пластичен, если речь идёт о модерном обществе и даже о традиционном: например, в европейском средневековом обществе сословные дискурсы подчиняются социальной динамике, в том числе раскрываясь зловещими образами Босха и Брейгеля: испанский доспех, в который одет солдат Ирода, шельмует защитников «старой» социальной структуры на века.

Третий важный для общества язык максимально формализован. Он определяет судьбу человека, который не смог увернуться от лап общества либо сознательно включился в его жизнь. Сорок ножевых ночью от судимого определяют одну судьбу, пятнадцать ножевых днём от несудимого другую, и даже личность судьи решает не так много, как мы привыкли думать.

В силу формализованности третий язык нуждается в обособлении и автономном существовании. Поэтому читать юридические научные статьи трудно, а садясь штудировать УПК, вы готовитесь к погружению в реальность, совсем не похожую на реальность медиаязыка (за исключением некоторых периодов жизни общества, в один из которых нам довелось жить). Это обособление опирается на старую связь с непосредственно теологическим языком: эту связь довольно хорошо раскрыл К. Шмитт, рассуждая, правда, больше о государственном праве.

 

Неизбежность парохода

Особенностью советской системы было смешение языков. Юрист Ульянов интуитивно развил претендующий на научность язык марксизма до внешне идеологического внутри теологического языка. Его новацию в этом русле хорошо описал  М. Восленский в книге «Номенклатура»:

 «Главу ’’Догматизм и свобода критики” он (Ленин) посвятил нелёгкой задаче обосновать марксистскими словами идею, в корне противоречившую принципам марксистской диалектики. Диалектика рассматривает всё как не терпящий застоя процесс, в котором устаревающее заменяется новым, а оно в свою очередь постепенно устареет и будет заменено более совершенным. Ленин потребовал прекратить попытки развивать теорию марксизма, а признать её незыблемой догмой, не подлежащей обсуждению. В чём была внутренняя логика такой постановки вопроса? В том, что марксизм интересовал Ленина не как научная теория, где главное поиск истины. Он интересовал Ленина как идеология, провозглашавшая вполне устраивавший его лозунг пролетарской революции в качестве панацеи от всех бед. Заниматься критическим анализом марксизма было опасно: кто знает, к каким выводам приведёт такой анализ, не повлечёт ли он за собой отказ именно от этого, главного для Ленина в марксизме тезиса?».

Сложная околонаучная дискуссия точнее, её промежуточные результаты превращались в теологическую конструкцию из догматов, которыми руководствовалась партия в совершенно конкретном историческом целеполагании. Восленский проговаривает это положение так: «профессиональные революционеры представляют интересы рабочего класса. В чём состоят эти интересы? Не в том, поясняет Ленин, чтобы повысить заработок, улучшить условия труда и быта рабочих (это тред-юнионизм), а в том, чтобы победила пролетарская революция. Что же принесёт эта революция? Главное в революции, поучает Ленин, это вопрос о власти. После пролетарской революции власть перейдёт в руки пролетариата в лице её авангарда. А кто этот авангард? Авангард, сообщает Ленин, это партия, ядро которой составляет организация профессиональных революционеров. Подведём итоги ленинских оценок: профессиональные революционеры представляют интересы рабочего класса, состоящие, оказывается, лишь в одном в том, чтобы эти профессиональные революционеры пришли к власти. Иными словами, ленинцы представляют интересы рабочего класса потому, что стремятся прийти к власти».

Соответственно, в ленинском мире марксизм должен был господствовать как идеология правящего класса рабочей партии, а внутри марксизма возможность научной дискуссии закрывалась. Догмат как законсервированная конструкция собирает вокруг себя мысли, меняя мир языка, в котором живёт общество.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Философский пароход Oberburgermeister Haken. Фото: wikimedia.org

Поэтому люди, способные ставить догмат под сомнение, были не нужны: философский пароход был неизбежен. Он отменил помимо прочего самостоятельную социологию: страну покинул Питирим Сорокин, закрыв научную социальную мысль России на несколько десятилетий. Его высылка была неслучайной, ведь отношения между правом и социологией в новом ленинском мире складывались весьма необычно. Основателем советского права стал П. Стучка, вульгаризовавший в угоду современной 1918 году конъюнктуре сложные конструкции социологической школы права: «право это система (или порядок) общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая организованной силой его (т. е. этого класса)». Помимо Стучки, одним из основателей нового права стал М. Козловский, адвокат и революционер. В конструкции, сложившейся (весьма своевременно!) уже к Ярославскому мятежу 1918 года, «право» оказывалось устаревшим буржуазным институтом, который заменялся уже чем-то, что лишь по отсутствию подходящего термина продолжило называться правом: воля господствующего и освобождённого класса, которая с течением времени уступала место коммунистическим, то есть «родовым» отношениям. Нетрудно понять, что эти «коммунистические отношения», в рамках которых решаются вопросы, буржуями отдаваемые в поле деятельности права, есть не что иное, как «понятия», кристаллизовавшиеся в точках концентрации нового мира, конечно же, совпадавших географически с лагерями известного архипелага.

 

Советский катехизис

Творцы нового права обозначали направления развития этого языка: отсутствие точной дефиниции преступления, отсутствие фиксированных текстом санкций, заменённых набором карательных мер, которые каждый суд использует в рамках своего понимания революционной необходимости (в свою очередь, диктуемого местным партийным руководством). Сам Пётр Стучка предлагал составить новый уголовный кодекс не постатейный, а как катехизис: в форме списка вопросов и ответов.

«Я остановился на форме катехизиса и пытался составить “Народный суд” в вопросах и ответах. Я издал в такой же форме и нашу Советскую Конституцию, зная то предубеждение, какое у всякого читателя имеется против постатейного изложения того или иного закона. Эти руководства составлены в качестве частных изданий без обязательной силы. Но весьма возможно, что эта форма, как более популярная, найдёт применение и для официальных изданий. Нечто вроде этого мы встречаем в английской, особенно в американской кодификации. У нас тогда будут рядом два кодекса: постатейный и популярный. Может быть, этот последний и будет формой пролетарского права будущего, когда оно потеряет всякую тень буржуазного строя, ибо для всякого из нас очевидно, что пролетарское право есть прежде всего упрощение, популяризация нашего нового общественного строя» (П. Стучка, «Право и закон»).

 Медиапроект s-t-o-l.com

Петр Стучка, 1918 год. Фото: wikimedia.org

Таким образом, юридический язык структурно оказывался близким к теологическому, а содержательно  своим функционалом как бы заменял ушедший с Сорокиным социологический, определяя категории людей в зависимости от их положения перед лицом партии.

Новая реальность складывалась довольно быстро, её развитие легко отследить по судьбе юного Шаламова: отчисление из вуза, внезапно серьёзный первый приговор. 15-й Съезд партии поставил коллективизируемое крестьянство в новое положение, благодаря чему властная реальность стала развиваться очень быстро: судьбы Троцкого и Кирова были определены именно решением начать коллективизацию.

Юридический  язык параллельно с развитием нового мира яснее проявлял свою «социологическую» функцию: «КВЖДэшник», «поляк», «сын попа», «троцкист» это были социальные категории, которые уничтожались в рамках социальной селекции. Смысл «правовых» заключений советских судов и троек, определявших смерть за отравление московского водопровода, был именно в этом. Язык определяющего социальную категорию права дополнялся языком медиа: часто началом конца крупного человека становились статьи в главных советских газетах, шельмовавшие будущего узника как троцкиста-бухаринца-правого-уклониста. Эта функция советских медиа пережила и войну её описал Ю. Бондарев в романе «Тишина»: там художник Мукомолов читает главным героям ругательную статью в свой адрес и не проявляет возмущения: он просто напуган. Посмотрите, как это выглядит

 

Десакрализация Хрущёва

Конец языку как инструменту селекции обозначил Хрущёв в своём известном докладе: доклад десакрализовал слово партии, и после него языки права и общества стали расходиться. Не случайно Советская социологическая ассоциация создаётся в 1958 году практически параллельно с принятием новых уголовных законов и подготовкой новых республиканских уголовных кодексов. Первые социологические работы В. Ядова, первые социологические сообщества складываются параллельно со второй кодификацией советского права, начавшейся в конце 50-х. Покинув зловещие определения судов и прессы, догматы Маркса и Ленина аккуратно собираются в картотеке Суслова. Кодификация права завершается в начале 80-х, и это тоже не случайно: свободные деловые отношения в обществе надёжно уходят в подполье, придавая «понятиям» антисистемный характер, а руководителям творящей новый мир партии не остаётся ничего более интересного, чем кататься на лафетах.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Никита Хрущёв, 1963 год. Фото: wikimedia.org

Параллельно развитию социологии, пусть в рамках маргинальных кружков, некогда «наукоцентричная» риторика ранних марксистов следует заданному Лениным тренду: без открытой полемики этот язык укрепляется на кафедрах научного коммунизма, превращаясь в благодатное поле написания и защиты диссертаций уважаемых людей, и рассадник для синекур людей из талантливых семей.

Во времена перестройки попытка вернуться к ленинским принципам на время возрождает карательную мощь прессы: ведомые совестью журналисты шельмуют партийных руководителей за управленческую практику «в серую», «по понятиям» : практику, которой было не избежать в силу специфического строения советской политики. Одна из последних ярких побед советской прессы – развал артели «Печора»: люди Вадима Туманова слишком хорошо зарабатывали, чтобы остаться жить собой в обществе воскресшего ленинизма.

Апофеозом и концом возрождения первичных функций социальных языков советского общества стало письмо Нины Андреевой: это образец ортодоксальной красной риторики, за которым мог последовать лишь кровавый поворот к истокам – либо распад системы. Точку советского «открытого» социального языка ставит появление газеты «Коммерсант», которая создаётся уже деловыми людьми для деловых людей: у такой прессы иной функционал, иной язык.

 

Ленин выжил 

К растущей, крепнущей социологии в конце 80-х присоединяется рождённая в недрах «ИНИОНа» политология. Авторы закрытых обзорных докладов о зарубежной политике для членов ЦК и Политбюро, прежде всего Алексей Салмин, создают политологические структуры: кафедры и журналы. Новая реальность получает, как видится, и новое сочетание ведущих общество языков. Пресса рассказывает «как есть», легитимируя компромат; социологи говорят об обществе и политологи о власти, задавая рамки осмысления жизни страны и направляя её дороги. Право уже готово к новой жизни: оно кодифицировано почти как в «нормальных» странах, 90-е приводят к созданию новых сводов права, подготовленных позднесоветскими юристами.

Однако переживший крушение всей оберегаемой Лениным от дискуссий догматики язык выжил. Лекторы обкомов создают кафедры политических и социальных наук, подбирая туда интересных историков и социологов. В 90-е и начало нулевых складываются новые диссоветы, появляются новые школы и защищаются тысячи диссертаций по новым наукам. И помимо горящих жаждой к знанию людей на этих кафедрах и советах больше, чем раньше, защищаются уважаемые люди, под которых пишутся диссертации, воспроизводящие тот же по онтологическому функционалу язык в новых лексических рамках.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Владимир Ленин во время закладки первого камня памятника Карлу Марксу, 1920 год. Фото: wikimedia.org

У этого языка новое свойство: догматы и, соответственно, «теологическая конституция» новых текстов пластичны, легко сменяются, как бы завершая ленинский посыл через крушение «серьёзности» теологического языка как такового. Язык ждёт.

И дожидается. В начале нулевых становится банальным сравнение реформенной России с веймарской республикой – с обязательным ожиданием пришествия ультрапатриотов. Одновременно с этим травматичный опыт двух чеченских кампаний вместе с пропагандистским флёром начала нулевых создаёт образ врага. Появляются категории людей, для осуждения которых нужно иметь не только материал следствия, но и соответствующий социальный статус, – категория новых «троцкистских белопольских фашистов левого уклона». Экстремизм осмысляется как понятие, стоящее на стыке юриспруденции, социологии и психологии. Этот стык и стал точкой возвращения социально-юридического языка ленинского мира в российскую действительность. 25 июля 2002 года принимается ФЗ 114 о противодействии экстремистской деятельности, его правоприменение на Кавказе сочетается с практическим инструментарием – полевой телефон и противогаз. 

 

Заветами Стучки

Быстро развивается и академический язык: в ряде вузов и научных журналов существует странное, на первый взгляд, требование: источники в дипломе либо статье должны быть свежие, «70 % возрастом до 4 лет» или все – возрастом максимум в пять лет. Это требование перестаёт выглядеть странным, когда закапываешься в систему академического дискурса, посвящённого экстремизму: если статьи 2015–2018 годов смотрятся относительно прилично, то книги и статьи начала нулевых выглядят спекулятивным псевдонаучным фастфудом. Большим работам о важности антиэкстремистской работы не хватает лишь хиромантии и методологии определения портрета экстремиста по знаку зодиака для полной красочности. Фридрих Юнгер писал о том, что язык быстро изнашивается, когда используется для утилитарных целей: дисциплинарный язык «экстремизма» создавался для утилитарных целей, он вечно изношен и требует быстрого обновления своей лексики.

 

Однако за годы борьбы против экстремизма созданы книги, учебники методики, статьи. Защищены степени и уважаемые люди с «междисциплинарным» бэком сидят в общественных палатах и региональных парламентах. Язык возродился и победил, сегодня найти торжествующие возгласы в адрес суда, запретившего мерзкий ФБК (организация, запрещенная на территории РФ – «Стол»), не труднее, чем в 2005–2007 году было найти проклятия в адрес исламистов либо скинхедов. 

 

Смешанный социально-юридический язык неубиваем: он родной нашему миру, наш (ленинский) мир во многом был этим языком создан. Ярлык экстремиста может быть с полным «правовым» основанием наложен на человека, цитирующего Библию, и, в общем-то, на кого угодно: идеологичные правовые новеллы в Конституции и новых уголовных законах закрепляют успех возрождённого детища Стучки и прочих «позитивистов». 

 

В новой языковой и «правовой» реальности существует лишь одна значимая щёлка: от понимания теологического пласта «социального языка» как симулякра священное и серьёзное симулякром не становится. Действительные категории блага и этики ещё могут дать свой отпор. 

 

Включить уведомления    Да Нет