×

Василий Ключевский: «Чтобы свеча не угасла»

25 мая исполняется 110 лет со дня смерти Василия Осиповича Ключевского, популярного при жизни и мифологизированного после смерти русского историка
+

В современном массовом сознании Василий Осипович Ключевский присутствует в двух ипостасях. Для потерявшихся во время экзаменов школьников и даже студентов он выступает последним прибежищем и громким авторитетом, которым можно прикрыть свои пробелы в образовании и смело, сославшись на Ключевского, понести ахинею. Как говорил Ключевский, «бытие определяет сознание», – заявит такой академический плут… И будет ждать реакции преподавателя, который понимает, что для нового поколения охотников за положительной оценкой Ключевский заменил Маркса, Энгельса, Герцена, Ленина и всех советских генсеков, вместе взятых, чьи заклинания об истории должны были внести ясность в хаос исторического процесса, решить сложные вопросы на раз-два, с партийной прямолинейностью. С другой стороны, для не путающих Канта и Конта, Гегеля и Гоголя, Бабеля и Бебеля Ключевский – неизменный кладезь афоризмов: «Закономерность исторических явлений обратно пропорциональна их духовности»; «История ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков», «Привычки отцов, и дурные, и хорошие, превращаются в пороки детей».

И те и другие своим представлениями о Ключевском свидетельствуют о том, что большие нарративы о нашем прошлом ушли в небытие. Современному читателю нужны авторитеты с миллионами подписчиков и цитаты для твиттера, а не изучение исторической личности в пространстве русской истории, благодаря которому создаются поколенческие ценности и те люди, которые способны изменить Россию. Принадлежать к большим сообществам с коллективной памятью сейчас немодно, лучше быть оригинальным фриком.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Портрет Сергея Соловьева, художник Лаврентий Серяков, 1881 год. Фото: wikimedia.org

А ведь именно создание большой идентичности, воспитание историей, формирование самосознания – эта та основа для чтения общих лекций по истории в Московском университете, которую сам Ключевский воспринял от своих учителей – историков Московского университета. Многим из собственных учеников Василий Осипович неизменно говорил о том, что всем, что у него есть как у учёного, он обязан своему учителю – Сергею Михайловичу Соловьёву. Манеру же чтения лекций учителя он описал следующим образом: «Соловьёв освещал излагаемые им исторические факты, одну из них можно назвать прагматической, другую – моралистической…Соловьёв был историк-моралист: он видел в явлениях людской жизни руку исторической Немезиды, или, приближаясь к языку древнерусского летописца, значение правды Божией. Я не вижу в этом научного греха, эта моралистика у Соловьёва была та же прагматика, только обращённая к сознанию своею нравственною стороной, та же научная связь причин и следствий, только приложенная к явлениям добра и зла, помышления и воздействия. Соловьёв был историк-моралист в том простом смысле, что не исключал из сферы своих наблюдений мотивов и явлений нравственной жизни».

Кто из слушателей Соловьева не запомнил на всю жизнь этих нравственных комментариев, что «общество» может существовать только при условии жертвы, когда члены его сознают обязанность жертвовать частным интересом интересу общему, что уже первоначальное, естественное общество человеческое, семейство, основано на жертве, ибо отец и мать перестают жить для самих себя, что общество тем крепче, чем яснее между его членами сознание, что основа общества есть «жертва», что «европейское качество всегда торжествовало над азиатским количеством» и что это качество состоит в «перевесе сил нравственных над материальными», что величие древней Руси заключалось в сознании своих несовершенств, в «сбережённой ею способности не мириться со злом, в искреннем и горячем искании выхода в положение лучшее посредством просвещения». И надо сказать, что в своих произведениях малой формы – в «Добрых людях Древней Руси», «Сергии Радонежском», «Евгении Онегине и его предках», коллективных портретах русских князей, московских бояр и служилых людей, великорусского земледельца, разбросанных внутри «Курса русской истории», самого популярного исторического произведения на рубеже XIX–XXвеков, Ключевский достигал изображения положительного идеала человека в пространстве русской истории. Глубокого, сердечного, страдающего  от невыносимой тяжести бытия. А вот герои новой истории России у него выходили плохо. Не случайно же после речи в заседании Общества истории и древностей российских, посвящённой Александру III, царю-миротворцу, в 1894 году, Ключевский единственный раз в жизни подвергся травле и обструкции со стороны студентов. Герой своего времени Ключевскому не удавался.

Показательно также и то, что один из первых по-настоящему глубоких исследователей научного наследия Ключевского – Александр Александрович Зимин, мечтавший написать об историке докторскую диссертацию в советскую эпоху (ему фактически запретили это сделать), – в частных разговорах неизменно сетовал на то, что обобщающую работу о классике русской историографии написала специалист по XIXвеку Милица Васильевна Нечкина, а Ключевский в качестве биографа заслуживал бы специалиста, который бы любил Средневековую Русь.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Александр Зимин, 1954 год. Фото: drevo-info.ru

Наверное, Зимину была близка позиция одного из поздних студентов самого Ключевского – Г.П. Федотова, автора монографии «Святые Древней Руси», который указал на надломленность Ключевского-учёного. Объясняя так восхищавшее всех современников чувство юмора Василия Осиповича, Федотов тонко отметил, что ирония историка «говорит о болезненном разладе в отношении к действительности», и добавил: «ирония возникает почти неизбежно там, где ум живёт не в ладу с сердцем».

Некоторые из последователей Ключевского в университете подчёркивали, что стремление стать историком-социологом, оседлать эпоху, держать руку на пульсе времени деформировало талант историка. Ключевский как историк-социолог не оригинален, в социологических обобщениях он теряет свой неповторимый голос, житейскую мудрость, чувство сострадания. Наверное, не очень хорошо и то, что безмерно доверяющие таланту Ключевского-лектора современники усвоили из его «Курса» схему русской истории, научный метод,  а духа, глубины русского человека не почувствовали. Не случайно же, что часть учеников Ключевского, – например, П.Н. Милюков (может быть, Н.А. Рожков, не говоря уже о М.Н. Покровском), следуя за этой социологической модой, совершенно обезличили исторический процесс в России. В этом смысле нарратив Ключевского оказался адекватен ожиданиям русских интеллектуалов рубежа XIX–XX веков, веривших, что эволюция юридических форм и общественных отношений приведёт к изменениям политических институтов современной России – проще говоря, к конституционному строю. Впрочем, если хотелось верить в социалистические идеалы, то и монархию в русском прошлом за это можно было бы наказать, как сделал формально его ученик, но с точки зрения традиции московской школы историков – ренегат, марксист Михаил Николаевич Покровский.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Василий Ключевский со слушательницами Высших женских курсов. Фото: histrf.ru

Однако что-то подсказывало другим ученикам Ключевского, что их подлинный учитель скрывается в других «экспертных оценках». Его любовь к русской истории не ограничивается рецептом на будущее, Ключевскому важно погружаться в стихию подлинно бывшего, имеющего определяющий смысл для настоящего: «Когда вместе с разнообразной, набожно крестящейся народной волной вступаешь в ворота Сергиевой лавры, иногда думаешь: почему в этой обители нет и не было особого наблюдателя, подобного древнерусскому летописцу, который спокойным неизменным взглядом наблюдал и ровной бесстрастной рукой записывал, “еже содеяся в Русской земле”, и делал это одинаково из года в год, из века в век, как будто это был один и тот же человек, не умиравший целые столетия?  …Если бы возможно было воспроизвести писание, всё, что соединилось с памятью преподобного, что в эти 500 лет было молчаливо передумано и перечувствовано пред его гробом миллионами умов и сердец, это писание было бы полной глубокого содержания историей нашей всенародной политической и нравственной жизни».

В общем, ещё раз согласимся с Федотовым, который писал: «Умом Ключевский, конечно, считал Древнюю Русь глуповатой, но сердцем отдавал предпочтение ей перед культурой своего времени – как обществу “антиков” Духовной академии перед либеральными салонами Москвы». Ключевский раскрывал тайну прошлого, но был явно близорук по отношению к действительности. Ключевского надо ценить не за схему русской истории в его «Курсе», а за образы людей, которые он представил в своих исторических работах.  Русские люди, исповедующие иной раз диаметрально противоположные взгляды, мучившиеся неразрешимыми вопросами жизни, стали под пером Ключевского настоящим золотым запасом нашего прошлого, без которого нет связи времён. Наша задача в том, чтобы свеча, зажжённая Ключевским, не угасла. Василий Осипович в лучших своих текстах был подлинным объединителем разрываемой на части Руси. Он умел объединять. Не случайно похороны Ключевского в мае 1911 года собрали всю старую Москву: партийную и беспартийную, главное – совестливую. Это и была Русь уходящая. Осталось лишь гордиться тем, что ты был учеником Ключевского, который создавал историческую науку, ставшую совсем не той.

 

Включить уведомления    Да Нет