Иногда мне кажется, что выбрать книгу ребёнку сегодня сложнее, чем взрослому. Не потому, что книг мало, – наоборот, их слишком много. А потому, что исчезло ощущение нормы: того нейтрального безопасного литературного пространства, в котором ребёнок может просто быть, смеяться, узнавать мир и не чувствовать, что с ним что-то делают и что-то от него хотят.
Моему сыну Андрею 8 лет, и он обожает читать. Я не только хранитель детской библиотеки в нашем доме, но и жёсткий цензор. Почти любая книга, прежде чем попасть в руки Андрею, подвергается моему внимательному прочтению. И я замечаю, что всё меньше и меньше книг, которые я могу дать своему ребёнку.
Вот взять, например, «Вафельное сердце» Марии Парр. У книжки толпа поклонников всех возрастов, писательница – молодая, но уже современный классик, «новая Астрид Линдгрен». Но это же не книга, а эмоциональные качели! Смерть бабушки, пожар, побег из дома, повлёкший тяжёлую болезнь детей, да и откровенно опасные игры, в которые Лена втягивает Трилле, заставят читателя понервничать. Или ещё один современник, который тоже стал классиком детской скандинавской литературы, – Ульф Старк. Мне попалась его книга «Беглецы». Книга замечательная, но как только я представила, как мой эмпатичный сын будет над ней рыдать (там история такая, что и взрослому-то станет невыносимо), сразу же спрятала на взрослой полке.
Книга Марии Парр «Вафельное сердце» и книга Ульфа Старка «Беглецы». Фото: издательство «Самокат», издательство «Белая ворона»Я не педагог и не психолог. Я писатель и человек, который много читает – и вместе с ребёнком, и вместо него. Все дети разные, и взросление рано или поздно настигнет всех: каждый получит свой горький опыт столкновения с насилием, несправедливостью и смертью, потому что в жизни не бывает иначе. В нашем подъезде есть полка для буккроссинга, и кто-то оставил книгу одной современной детской писательницы. Никто из взрослых не прочёл эту книгу заранее. Андрей начал читать её с бабушкой, и они в ходе чтения наткнулись на рассказ, в котором главный герой, ученик среднего школьного возраста, убивает щенка. И хотя я как писательница прекрасно понимаю, для чего пишутся такие тексты, что автор хотела поднять проблему воспитания в жестокости (у мальчика был отец, который хотел вырастить «настоящего мужика») и почему у загнанного в угол героя, по сути, не было никакого морального выбора, кроме как совершить насилие, – как мама я хочу, чтобы мой сын чувствовал себя безопасно в пространстве литературы и не травмировался лишний раз.
Я в детстве была мрачной и саркастичной, как Уэнздей, обожала чёрный юмор и страшилки. Если бы готические истории Нила Геймана и Криса Риддела перевели на русский чуть раньше, я бы в детстве пищала от восторга. Для Андрея такое страшно, истории про Красную руку и Пиковую даму из антологии страшилок Эдуарда Успенского, которыми я пугала в детстве соседей по койке в детском саду, нам категорически не подходят. А вот весёлые истории про школьную повседневность – излюбленный жанр. На ура зашли «Малыш Николя» Рене Госинни, рассказы про Франца Кристине Нёстлингер, серия книг про хулиганку Хедвиг Фриды Нильсон. Ещё Андрей любит, когда смешно и слегка абсурдно: «Ковчег отходит ровно в восемь» Ульриха Хуба, «Дедморозовку» и «Собачку Соню» Андрея Усачева, книги Артура Гиваргизова и хармсианские «Сказки про мальчика Лёшу» Сергея Седова. Но при этом не принимает полный сюр: например, «Зоки и Бада» Ирины Тюхтяевой его напугали, а в рассказы Бьёрна Рёрвика про Лиса и Поросёнка Андрей попросту не въехал и сказал, что они странные.
Книги: «Хедвиг наконец-то идет в школу!», «Рассказы про Франца», «Сказки про мальчика Лёшу», «Приключения малыша Николя». Фото: ИД«Самокат», КомпасГид, Лайвбук и МахаонЛитература вместо ребёнка
Мне кажется, первая трещина возникает тогда, когда детская литература не рассчитана на ребёнка как читателя, а рассчитана на взрослого как заказчика.
Если попытаться мысленно нарисовать карту детской литературы последних десятилетий, она распадается на несколько перекошенных полюсов.
Первый – воспитательно-беззубая литература. В ней герои-дети всегда правильные, а если они даже показаны неправильными, то по-правильному, в благоразумных рамках. Правильные выводы, правильные эмоции. Художественно бедная, стерильная, написанная так, будто автор всё время боится сказать что-то не то (хотя я понимаю, что цена ошибки действительно высока, и понимаю, чем руководствуются такие авторы). Такие книги вроде бы безопасны, но на деле оказываются просто скучными и «одноразовыми» – и дети это считывают мгновенно.
Второй полюс – это так называемые «книги о важном». Сейчас выходит много детских книг про травмы, насилие, телесность, разводы, идентичность, утраты. Они часто написаны искренне, иногда талантливо, нередко награждены премиями и рекомендованы психологами. Но в них есть одна принципиальная проблема: они адресованы не ребёнку, а тревоге взрослого. Эта литература проговаривания. Она объясняет, классифицирует, учит называть чувства, но в ней нет места для игры.
Третий – формальный абсурд. Странность ради странности, гротеск без внутренней логики, хаос, который подаётся под соусом богатой фантазии. Но настоящий детский абсурд всегда подчинён правилам. Если правил нет – ребёнок не смеётся, а теряется и пугается.
Фото: Ведяшкин Сергей / Агентство «Москва»Где исчезла середина
Но где между этими полюсами литература нормальности? Дайте литературу нормальности! Ту, где ребёнок не воспитывается, не спасается и не используется как носитель важного сообщения. Где он просто живёт и радуется. Мы потеряли середину между «давай поговорим о тяжёлом» и «давай просто посмеёмся», а ведь именно там и живёт хорошая детская литература. Там, где ребёнку не страшно, взрослому не стыдно и никто никого не воспитывает напрямую.
Если посмотреть на признанный канон второй половины XX века, эта территория видна очень ясно. Огромная живая и плодоносящая территория. Рене Госинни с его «Малышом Николя», Кристине Нёстлингер, Шел Сильверстайн, Туве Янссон, Михаэль Энде – все они писали о сложном, но никогда не вторгались в психику напрямую. У них всегда есть дистанция, юмор, тепло и уважение к детскому чувству меры. Даже Роальд Даль, которого часто считают жестоким, работает по строгим законам сказки: страх там контролируем, зло карикатурно, а радость телесная и настоящая, как от объедания шоколадками. Андрей обожает «Чарли и шоколадную фабрику», хоть и при первом прочтении переживал за «плохих» детей и спрашивал меня, не умрут ли они (по этой причине более жестокую «Матильду» и более страшных «Ведьм» я отложила).
В русской традиции эта линия тянется от Драгунского и Носова к Успенскому (который, надо сказать, в 2026-м читается местами очень недобро, а местами – как полная халтура) и Остеру с Усачёвым. Но на этом месте современный общепризнанный канон словно практически обрывается. Дальше начинаются либо нишевые эксперименты, либо тексты, перегруженные взрослой повесткой с невнятной возрастной аудиторией. Например, недавно попавшее мне в руки произведение современного автора начинается как интересная и эмпатичная история 6+ про мальчика-первоклашку, но к середине книги автор переключает фокус на его бабушку и начинает рассказывать про её несчастную любовь. В итоге я не понимаю, на кого эта книга рассчитана и будет ли эта драма интересна восьмилетке.
И получается, что всё «нормальное» мы уже прочитали и перечитали, а новых книг очень много, но они не проходят родительский контроль. Я не какой-то жуткий консерватор, всегда открыта новым книжкам и раз за разом даю им шанс, но практически каждый раз за что-то цепляюсь и понимаю: эта – нет.
Фото: Чингаев Ярослав / Агентство «Москва»Когда книгу путают с инструментом
Сегодня часто происходит подмена: если книга говорит о проблеме ребёнка, её автоматически считают детской. Но книга о травме и книга для ребёнка – не одно и то же. Литература, которая работает как терапевтический кейс, может быть важной и нужной, но она не должна подменять собой художественное чтение для досуга, а сложные темы не должны оказывать деструктивное воздействие.
Я недавно столкнулась с книгой немецкой писательницы, которая была номинирована на Немецкую детскую литературную премию, и испытала просто физический холод. Это книга для подростков, но в ней тема насилия подана без малейшей защитной дистанции. Это был не текст для ребёнка (даже старшего школьного возраста), а текст для взрослого, работающего с травмой. И таких книг сегодня становится всё больше. Характерный признак такой подмены – когда в аннотации пишут что-то вроде: «важный разговор», «смелая книга», «помогает говорить о сложном».
Ребёнок и чувство меры
Самое опасное в этой ситуации – недоверие к ребёнку. Современная детская литература часто исходит из предположения, что если не рассказать ребёнку об ужасах жизни заранее, он окажется беззащитным и неподготовленным. Но это логика тревожного взрослого, а не логика чтения. Например, книга «Что делать, если» Людмилы Петрановской – это просто библия тревожности. Это не художественное чтение, это дидактический материал с ясной задачей: обучить ребёнка действовать в опасных ситуациях. Но мой опыт чтения с сыном и знание его характера показывают, что само предположение, что в этих ситуациях можно когда-нибудь оказаться, вызовет тревогу. А ещё наш совместный опыт чтения показал: дети гораздо тоньше чувствуют меру, чем мы привыкли думать. Они точно знают, где смешно, где странно, а где уже слишком. Они не нуждаются в том, чтобы им объясняли мир раньше времени. Им нужно пространство, в котором можно смеяться, узнавать себя и не бояться.
Книга «Что делать, если» Людмилы Петрановской. Фото: Издательство АвантаЧто с этим делать? Эта колонка – не призыв запретить сложные книги и не ностальгия по «старым добрым временам». Это попытка назвать проблему: детская литература сегодня слишком часто перестаёт быть литературой и становится инструментом разных манипуляций.
Возможно, нам стоит честно разделить:
– книги для чтения;
– книги для разговора;
– книги для работы с кризисом.
И перестать делать вид, что это одно и то же. Потому что ребёнку в первую очередь нужна не книга, которая научит его жить правильно, а книга, которая даст ему почувствовать, что жить вообще можно. И иногда – очень весело и беззаботно.