– Алексей Николаевич, герой романа «Одсун», родившийся в конце 1960-х, погружается в собственные воспоминания. Счастливое детство на даче в подмосковной Купавне – это рай, пусть и в советских декорациях: холодный домик с шиферной крышей был родовым гнездом и ассоциировался со счастьем. Вы одного поколения со своим персонажем. Насколько вам созвучны его представления о дачном рае?
– Справедливости ради, я старше своего героя на пять лет – разница существенная, да и вообще не хотел бы, чтобы в нём видели моё альтер эго. Я специально ввёл в повествование фигуру ректора Литературного института как некоего камео. Но вот в том, что касается «дачного рая», – пожалуй, да, соглашусь, если понимать Купавну как метафору счастья, отдохновения, золотого века. Сколь ни трудна была жизнь советских людей материально и как бы ни были ограничены в условиях тотального дефицита их возможности, те шесть, восемь, десять, пятнадцать соток, которые мы получали безвозмездно от государства и обустраивали на них свои маленькие и во многом несовершенные домашние хозяйства, были отрадой и для взрослых, и для детей. Садоводческие товарищества, разбросанные по всей стране от Калининграда до Камчатки, создавали особую атмосферу, где удивительным образом переплеталось частное, индивидуальное и общее, можно даже сказать, общинное. Но потом первое взяло верх, вместо дощатых домиков стали появляться особняки, а низенький штакетник заменили глухие заборы с автоматическими воротами. Вместо грядок – лужайки, вместо парников – газоны и бассейны. Кому-то это нравится, кому-то нет, но таково естественное течение жизни, и с этим ничего не поделаешь. В общем, если Купавна и рай, то я не думаю, что туда можно, а главное, мы действительно хотим туда вернуться.
– «Русскую» сторону в отношении главных героев в вашем романе представляет мужчина, которого его неудавшаяся любовь как раз упрекает в отсутствии инициативы, мужественности в их отношениях. Это как-то отражает ваши представления о проблемах современных русских людей? Герой вполне типичен для своего поколения?
– Не знаю, мне трудно говорить про типичность. Это скорее вопрос к социологам, а я в принципе не любитель обобщений, окончательных выводов и жёстких формулировок. И хотя читатель всегда прав и нет ничего глупее оправданий автора, которого-де не так поняли и он хотел сказать совсем другое, тем не менее упрёки в адрес моего протагониста требуют от меня взять его под защиту. Я его не идеализирую, потому что писал обычного человека со многими недостатками и изъянами, но тем, кто видит в нём только дурное, хочется возразить: он ведь по-своему благороден, честен, не делает подлостей, искренне любит всю жизнь одну женщину и пытается ей помочь. Да, не всё у него получается, не со всеми испытаниями он справляется, ошибается, падает, но, можно подумать, что мы окружены исключительно инициативными, активными, сильными, даровитыми личностями или же все, кто его осуждают, таковыми являются.
– Ваш роман посвящён трагедии потерявших друг друга людей – и народов. Главные герои находят друг друга уже за рамками этой жизни. Верите ли вы, что добрососедство на постсоветском пространстве может быть обретено в обозримом историческом времени? Если да, то что может к этому привести?
Алексей Варламов. Фото: Новосильцев Артур/Агентство «Москва»– Это вопрос политический и касается прогнозов, в которых я точно ошибусь, как не раз ошибался. Если бы несколько лет тому назад кто-нибудь сказал мне, что в России и в мире будет происходить то, что происходит сейчас, я бы в это ни за что не поверил. Мне казалось, нам всем был дан кровавый ХХ век с его войнами и диктатурами, чтобы мы поумнели. Однако, похоже, этого не случилось. Складывается впечатление, что человечество в принципе обойтись без конфликтов и насилия не может. Да, наверное, устав воевать, люди стремятся к миру, и я хорошо помню, как в детстве мы росли под песню «Пусть всегда будет солнце» и разговоры с одной присказкой: только бы не было войны. Так говорили те, кто через неё прошли, – взрослыми, детьми, на фронте, в тылу. Потом эти люди уходят, и с ними исчезает память о войне не как идеология, а как личный опыт. Новые же поколения устают от мира, потому что мир в обоих смыслах русского слова тоже не идеален, несправедлив, он несёт в себе много зла, и все эти несовершенства хочется исправить. Особенно нам с нашей врождённой обострённой восприимчивостью, категоричностью, жаждой правды и немедленной справедливости. Так после относительно мирного позднего советского периода поднялась волна неприязни, накопившихся обид, претензий, взаимного раздражения, в том числе на национальном уровне, и всё это приводит к военным действиям как к единственному способу эти противоречия разрешить. Что будет дальше? Наверное, вслед за поколением, которое пройдёт войну и будет повторять как мантру: «Только бы она не повторилась», – всё опять вернётся на круги своя. Разве что орудия убийства с каждым витком становятся всё более совершенными и риск сорваться в пропасть возрастает. Но в возвращение СССР в каком бы то ни было виде на нашем общем пространстве я не очень верю.
– А если отпустит советское, что останется? Русское, постсоветское, российское? Или какая-то ещё идентичность, не имеющая пока названия?
– Это вопрос терминов, и вряд ли они лежат в поле литературы. Думаю, что самым важным признаком национальной, культурной идентичности во все времена остаётся язык. Именно он объединяет людей, которые чувствуют свою принадлежность к исторической России, и в том числе он включает в себя те понятия, которые вы назвали. Мы можем придерживаться разных взглядов на прошлое, настоящее и будущее нашей страны, но до тех пор, пока говорим на одном языке, – представляем собой целое. Тут я бы сослался на слова из письма Иосифа Бродского, которое он написал, уезжая из родной страны: «Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя её частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живёт, а не клятвы с трибуны».
В определённом смысле мы все добровольно или вынужденно уехали в 1991 году из СССР, точно так же, как в 1917 наши деды и прадеды оставили императорскую Россию, эмигрировав – кто в Советскую Россию, а кто за границу, но покуда существует наш национальный и государственный язык и мы остаёмся его частью, то и составляем один народ.
– Сегодня, говоря о советском прошлом, часто уходят в крайности: это либо ностальгия, либо – жирная чёрная полоса. А чем стал лично для вас 1991 год, распад Советского Союза?
– Когда распался Советский Союз, никаких огорчений я не испытывал – скорее, наоборот, мне казалось тогда, что это пойдёт России во благо. Очень хорошо помню, как на съезде народных депутатов в самом конце восьмидесятых – мы смотрели тогда эти трансляции в прямом эфире часами – в ответ на упрёки прибалтийских политиков, что империя их-де всегда заедала и они хотят независимости, замечательный русский писатель Валентин Григорьевич Распутин предложил, чтобы это Россия первой вышла из состава СССР, и я перед своим стареньким телевизором буквально аплодировал ему. Думаю, не я один ощущал к тому моменту, что в советской истории накопилось так много лжи, насилия, несправедливости, что терпеть это далее представляется невозможным и мы достойны лучшей жизни. Недаром так популярен был тогда фильм с говорящим названием «Так жить нельзя» режиссёра Станислава Говорухина, которого, как и Распутина, вряд ли кто-либо заподозрит в отсутствии патриотизма или в русофобии. И кстати, тогда же Говорухин первым из наших режиссёров поехал в Вермонт к Солженицыну и сделал с ним отличную, долгую, подробную, умную беседу, и вся страна смогла увидеть человека, из которого советская пропаганда десятилетиями делала врага (и тем же самым занимаются сейчас многие люди, называющие себя патриотами). Да и статья самого Александра Исаевича «Как нам обустроить Россию» казалась тогда очень точной: мы должны освободиться от имперского наследия и заниматься внутренним развитием с опорой на три славянские республики с их общей историей и культурой. В теории это представлялось верным, а вот на практике оказалось намного сложнее, и сегодня многие склонны воспринимать и советское время, и распад СССР иначе. Но задним умом все крепки, и неизвестно ещё, что будут говорить потомки про наше время и про то, чем мы останемся в истории.
– Как девяностые изменили русскую литературу, если в этих переменах искать и плюсы, и минусы?
– Литература, в отличие от общества, развивается по собственным законам, и прямой связи между относительно благополучными историческими периодами и её расцветом, равно как и обратной зависимости не существует. Девяностые стали временем, когда полностью исчезла цензура, но вместе с этим литература стала стремительно утрачивать своё общественное влияние и стала просто литературой. Сказать, что эта свобода привела к созданию шедевров? Нет. Сказать, что эти годы были абсолютно провальными, как сегодня иногда пытаются представить? Да тоже нет! Были и хорошие книги, и прекрасные фильмы, и спектакли. Механически всё поделить – это плюс, а это минус – не получится. Для меня эти годы были моей литературной юностью, очень непростой, когда моя семья с трудом выживала, и писать книги, за которые почти ничего не платили, казалось непозволительной роскошью. Но моей жизни литература придавала тогда смысл, я был молод и относился к ней не как к профессии, а как к служению, посвящению, избранничеству.
– С какими мифами о постсоветском прошлом вы сталкиваетесь, читая книги молодых авторов и студентов? Насколько молодым писателям интересен этот период?
– С ходу трудно сказать. Многие из современных молодых писателей, чьи имена сегодня на слуху, тогда либо ещё не родились, либо были совсем маленькими. А из тех, кто этой темы коснулся, наверное, можно вспомнить Веру Богданову с её романом «Семь способов засолки душ», где очень точно описана русская провинция в постсоветское время. Прекрасный роман Сергея Шаргунова «1993», по которому был снят замечательный фильм Александра Велединского. Сюда же можно отнести и роман Екатерины Манойло «Отец смотрит на запад», где показан взгляд на Россию с её пограничья – и пространственного, и временного.
– Чем осмысление перестройки и всего, что случилось позже, в книгах авторов старшего поколения принципиально отличается от подхода «детей»?
– Тем же, чем один писатель, независимо от возраста, отличается от другого, то есть всем. Я честно скажу, что вообще ни в какие поколения, ни в зумеров, ни в бумеров, ни в миллениалов в литературе не верю, а верю в писательский талант, наблюдательность, эмпатию и чувство языка, которые всем посылаются индивидуально и, наверное, часто несправедливо. Одним много, другим чуть-чуть. Но об этом ещё Пушкин в «Моцарте и Сальери» писал…
– Сегодня слово «травма» стало рычагом сюжета многих книг. А что бы вы назвали своей травмой за последние 35 лет?
– Травма – это за редким исключением понятие всё же более личное, нежели общественное. И когда мы говорим о литературе травмы, то чаще, наверное, имеем в виду события, связанные с детством. Но если говорить про более поздние времена, то для меня таковой стала смерть моей мамы. Думаю, что для многих из нас травмой оказался ковид. И более того, у меня иногда возникает ощущение, что та иррациональность, которая сегодня охватила мир, есть отчасти ментальное следствие пандемии, иначе трудно объяснить логику (вернее, её отсутствие) в наших поступках, и здесь можно говорить о коллективной травме.
– В «Одсуне» в исповеди героя есть слова: «Разумеется, советское нас долго не отпускало». А что советское не отпускало долго вас? А может, и сейчас держит?
– Я не стал бы говорить, что оно меня не отпускает, просто чем дальше живёшь, тем больше чувствуешь к прошлому благодарность. Потому что ты там вырос, ты оттуда вышел, ты из него состоишь. Для меня самое важное и лучшее советское, что было в моей жизни, ассоциируется более всего со школой, где я учился. Это была обычная московская спецшкола с очень жёсткой дисциплиной, требовательными учителями, каждый из которых считал, что его предмет главный, с какими-то безумными домашними заданиями. В общем, с нас драли три шкуры. Мне это тогда не нравилось, раздражало, утомляло, казалось наступлением на мои личные права – этакая школьная тоталитарная диктатура. Я мечтал как можно скорее из школы вырваться и был счастлив, когда она осталась в прошлом. Довольно легко поступил в университет и там как раз ощутил ту свободу, которой мне так недоставало. Но теперь, оглядываясь в прошлое, понимаю, что, если бы не моя суровая советская школа, ничего бы у меня не получилось. И всё же я бы не хотел, чтобы те времена вернулись. Дело не в том, хорошие или плохие они были. Просто нельзя автоматически переносить свой жизненный опыт и навязывать его другим, а тем более своим детям и внукам. Даже если вы уверены в том, что вам этот опыт был полезен. История – важнейшая часть нашей жизни, я и сам ей много занимаюсь, но история должна оставаться историей, литература – литературой, и смешивать их с жизнью, политикой, идеологией, равно как подменять настоящее и будущее сколь угодно славным и героическим прошлым, бессмысленно. Не стоит думать, что, если мы вернём сейчас либо советскую школу, либо элементы советской школы, а говоря шире – советской жизни, это принесёт нам благо. Нет, такого не будет. Ни сейчас, ни потом. Всё равно придётся придумывать что-то новое.