Диккенс проснулся знаменитым после выхода «Очерков Боза», впрочем, в мире, в том числе и в России, его слава началась чуть позже – с «Пиквика» и «Оливера Твиста». В известном смысле то же приключилось и в Англии – там появление «Пиквика» и «Твиста» привело к осознанию, что появился большой писатель: популярный журналист и очеркист явно оказался чем-то намного большим. И дальше его слава, при всех её колебаниях и перепадах, не угасала.
Он менялся вместе со временем: будучи прирождённым журналистом, он никогда не спорил с публикой, в конце концов её приговор был для него неоспоримым. Можно было говорить, что публика не вполне оценила истинный смысл произведения, проглядела лучшее и остановилась на малозначительном, но то, что лишено успеха, тем самым неудачно. Век новой литературы, когда писатель будет тем, кто спорит с публикой, хоть уже и родился в лице романтиков, но ещё не стал основанием мира «настоящей литературы», по крайней мере на словах отвергающей массовый вкус.
Чарльз Диккенс. Фото: общественное достояниеЕсли «Пиквик» вырастает из коллекции очерков и связан главным персонажем и его слугой, в конце концов представляя тот тип истории, которую можно рассказывать сколь угодно долго, – ровно от того, что там не истории, а вереница их, связанных знакомыми персонажами, попадающими в ряд забавных ситуаций, то «Оливер» – именно роман, который с самого начала называет свой – пародийный и, как потом окажется, во многом ложный первоисточник. А именно – рассказчик представляется биографом, обещая поведать нам историю жизни своего героя, в первых же главах замечая в духе Стерна, что умри главный герой тут же по своему появлению на свет, то в руках у учителя была бы самая полная из возможных биографий. Воистину, ведь мы бы получили обстоятельнейшее описание едва ли не каждой минуты жизни нашего героя, равно как и мгновений, непосредственно предшествовавших его появлению на свет, а также и портреты всех тех, кто оказался рядом с ним в этой ситуации.
Читать вслух – особое удовольствие. Про себя могу сказать, что как не люблю слушать книгу (не сумев привыкнуть к аудиокнигам, где мне не хватает вида текста, соединения букв и звуков), так люблю читать вслух, а ребёнок легитимирует эту практику, для которой не так много мест осталось в нынешнем мире.
Читать Диккенса вслух – путь к намного более точному пониманию его романов, ведь и создавались они во многом в расчёте именно на такой способ восприятия. Читая про себя, трудно не воспринять многое в качестве «длиннот», на что и жалуются всё последнее столетие, находя, что у Диккенса избыток отступлений и повторов. Но ведь он писал в журнал – «Оливер» появляется небольшими главами на протяжении целых двух лет: в общем-то, небольшой роман, растянувшийся на многие месяцы. И читателю нужно напоминать, что случилось с персонажами ранее, а каждая глава при этом должна быть и самостоятельной новеллой, и одновременно поддерживать интерес к движению рассказа в целом. Трудные условия, если вдуматься, особенно если ты всё-таки стремишься в итоге написать роман, держишь своей целью не только вить цепочку рассказов, но и то, чтобы они в конце концов образовали целое. Это ведь значит, что каждый эпизод, сохраняя автономию, в то же время оказывается если не необходимым, то и не явно избыточным в рамках целого.
«Оливер» не случайно по сей день «главный» или, скажу чуть осторожнее, один из главных романов Диккенса (наряду с «Пиквиком», «Дэвидом Коперфильдом» и «Холодным домом»). Здесь даже то, что вначале выглядит избыточностью, оказывается в дальнейшем нужным: как при описании жилища Сайкса – когда подробнейшее перечисление скудного обихода можно счесть «физиологией», наследием журналиста-репортажника 1830-х годов, способом при помощи вещей рисовать портрет их владельцев. Всё так, но вместе с тем и больше – ведь в описании автор останавливается на дубинке, которая висит над очагом… Вроде бы лишняя деталь, но потом именно ею он ударит, а потом ударит ещё и ещё раз Нэнси, размозжив ей череп, а потом поднесёт её к огню, наблюдая остановившимся, как у покойницы, взглядом, как сгорает и вылетает в трубу прядь её волос, оставшаяся на дубинке после убийства. Читая этот фрагмент, трудно не начать гадать, не преобразившаяся ли память детского чтения сделает из этого у Чехова его ружье первого и пятого актов…
Иллюстрация к «Оливеру Твисту». Фото: общественное достояниеОн «главный» уже потому, что здесь суть Диккенса обнажена – как бывает в первых больших созданиях мастера. Потом будет много другого, прикрывающего, меняющего – игры и обыгрывание собственных приёмов, стремление включить в свой способ писать и видеть другое. Но в начале – именно то, с чем он пришёл к зрелости, что перебродило в нём и сделало его им самим. И эта суть – сказка. Конечно, можно сказать, что история Оливера погружена в социальный контекст, по роману можно восстановить многие черты Лондона, ставшие историей уже через одно-два десятилетия и т.д., – но это всё тот антураж, в который облекает сказочник своё повествование, детали, которые нужны, чтобы мы забыли о том, что это сказка, и отдались ей всецело, ведь взрослому сложно пережить чудо наивного рассказа, и усложнения, «правдоподобие» – способ сделать нас доверчивыми к самому главному, чтобы мы, сосредоточившись на показываемой нам мишуре обстоятельств, потеряли внимание к главному жесту фокусника.
Детская мечта, что ты, нищий оборвыш, окажешься принцем – или, как в смягчённом варианте Диккенса, джентльменом. Морок окружающего мира рассеется – и ты обретёшь утраченный рай. И заканчивается она вне времени – наступлением вечного покоя: история закончилась, за её пределами – нет, не какая-то иная, а вечность. Оливер Твист не может повзрослеть, как не взрослеет он на страницах романа: он вне времени и вне глубины – как ангел, воля которого однократна. Его особая природа отражается в том, что сквозь все испытания он проходит незапятнанным и не обретая никакого опыта. Он реагирует на мир, но всё одним и тем же простым образом: пугается, увидев лица врагов, отшатывается от преступления, ласкается, почувствовав доброту.
Он невероятен, чудесен – именно этой неземной чистотой. Ещё и мечта о детстве, которое могло бы остаться вечным и для которого – помимо финала в вечности – есть лишь одно иное верное средство: ребёнок должен умереть. И из этих двух вариантов – вариаций на тему ангела, материализации кладбищенской метафоры – и будет вновь и вновь выбирать Диккенс.
