Самая главная книга писателя Фёдора Львовича Кандыбы (1903–1948) в 2026 году напечатана впервые, долгие годы рукопись пролежала в РГАЛИ. Восемьдесят с лишним лет отделяют нас от тех времён, когда происходили пережитые и описанные автором с беспощадной точностью и безжалостностью к себе события и когда рукопись была подготовлена к печати и – в последний момент запрещена.
Что же подвигло московское литературно-партийное начальство много лет назад к запрету текста и кто такой был его автор – Фёдор Львович Кандыба? На эти вопросы в предисловии к книге отвечает публикатор – москвич Анатолий Воронин, много лет посвятивший изучению истории московского ополчения и катастрофы Вяземского котла. В РГАЛИ Воронин нашёл эту машинопись с авторскими правками ручкой: все три части романа Фёдора Кандыбы. О том, как автор попал в плен, о мучениях в плену, дороге домой из-под Вязьмы в Харьков повествует первая часть, вторая и третья – о выживании в оккупированном городе.
Не сохранилось в архивах ни одной фотографии Фёдора Львовича Кандыбы, но Анатолий Воронин надеется, что публикация романа позволит найти какие-то дополнительные сведения об авторе, документы и фотографии. Итак, Фёдор Кандыба – уроженец Харькова, его отец Лев Лукьянович был известным врачом. Семья с 1912-го по 1913 год даже жила в Германии, где Федя немного научился немецкому (это знание языка потом спасёт ему жизнь). После революции Кандыба не распространялся о своей семье и прошлом, стараясь максимально встроиться в новую жизнь. Получил диплом экономиста в Харьковском университете, но работать начал раньше – с ученика слесаря в Харьковских паровозных мастерских дорос в итоге до агента по движению Южной железной дороги. Тогда же начал писать заметки в харьковские газеты. Он самостоятельно учил английский и французский, работал в крупных украинских экономических изданиях, много ездил не только по Украине, но по всей стране. Его захватило социалистическое строительство: он пишет очерки о Сталинградском тракторном, которые в 1930 году выходят в Харькове отдельной книгой на украинском языке, через два года тоже на украинском выходит книга о Харьковском тракторном. Пишет Фёдор Кандыба и научно-популярные книги, а в 1934 году по приглашению газеты «Труд» переезжает в Москву, через год становится кандидатом в члены Союза писателей и публикуется в журнале «Огонёк».
В Большом терроре погибает отец Кандыбы – он арестован в Харькове и расстрелян по надуманному обвинению. Фёдор же продолжает трудиться в Москве, выходят его книги, но в члены Союза писателей его так и не принимают.
Вяземский котёл и плен
После начала Великой Отечественной войны Кандыба, как и многие писатели, не подлежащие мобилизации по состоянию здоровья, записывается в ополчение – в писательскую роту, созданную оборонной комиссией Союза писателей, хотя членом ССП он так к тому времени и не стал.
«Военная служба была недолгой – впереди ждала катастрофа Вяземского окружения. В хаосе закрытого вермахтом котла, практически без шансов вырваться из накинутой немцами удавки, метались части четырёх советских армий, – пишет в предисловии к роману Кандыбы Анатолий Воронин. – Десятки тысяч красноармейцев постоянно и безуспешно шли на прорыв в разных местах линии фронта. По воспоминаниям самих немцев, в некоторых случаях безудержная волна человеческого моря накатывалась прямо на них, и они, в свою очередь, беспощадно расстреливали массу красноармейцев из артиллерии прямой наводкой… Вяземское поражение стоило РККА почти миллиона душ пленными и убитыми».
Окружение сил Западного и Резервного фронтов в октябре 1941 года (Вяземский «котёл»). Фото: P.N. Pospelow / Geschichte des Großen Vaterländischen Krieges der SowjetunionНо обратимся к роману Фёдора Кандыбы. Вот он описывает первый день плена:
«Высоко в небе показались самолёты. Это наши советские самолёты с красными звёздами на крыльях. Теперь они бомбят немецкое расположение, бомбят и нас. Мы не двигаемся с места, пусть бомбят, уже всё равно, разбомбят нас или нет. Мы смотрим наверх с тоской и любовью, каждый готов закричать: “Товарищи, мы здесь, помогите, спасите, возьмите с собой!”.
Но самолёты улетают, а мы остаёмся… День угасает. Какой огромный день – больше целой жизни.
Мы на том же картофельном поле: стоим, сидим, опустив головы, лежим, уткнувшись лицом в разрытую землю, стонем, в забытьи просим воды…
Солдаты, не сумевшие умереть за родину, мы уже не солдаты, даже не люди – мы пленные. Да, мы не люди. Недалеко колодец, он хорошо виден, но немцы не пускают за водой даже для раненых. Раненые истекают кровью, местами вся земля красная – что до этого часовым у пулемётов!
Молодые и старые, военные, гражданские – мы шли все вместе, измождённые, с жёлтыми лицами и потухшими взорами. Хромающий артиллерист, контуженный пехотинец, копавший окопы бухгалтер в городском пальто-реглан, юный ученик ремесленного училища в своей чёрной форме, сгорбленный человек в очках, в пиджаке и без шляпы. По-видимому, учитель или доктор, вышедший на минутку из дому и схваченный немцами, танкист с забинтованными руками и в обгорелом кожаном шлеме с наушниками – все брели нестройными рядами неведомо куда, без цели, без надежды.
…Голод и жажда мучили всё сильнее. Немцы ещё ни разу не кормили пленных и не давали возможности напиться. Кое-где у дороги валялись жёлтые кирпичи сильного взрывчатого вещества – тола. Тол казался мучнистым и был похож на концентрат горохового супа. Мы нагибались к этим кирпичам, хватали их, пытались есть. Я пробовал тоже: есть тол было нельзя – он был горький, как английская соль…
…Мы шли по дороге боёв. Трупы всё чаще попадались на нашем пути, и каждый час к ним добавлялись всё новые из нашей колонны. Здесь прошло уже много войск и много пленных. Трупы были маленькие и сухие, как из папье-маше или как куклы из тряпок. Нас гнали прямо по ним, не давая сворачивать в сторону, и трупы протаскивались под ногами как циновки или половики. Сначала истиралось мясо. Потом под тысячью ног ломались и рассыпались кости, и от человека оставался красно-жёлтый холмик втоптанного в землю черепа, кучка тряпья и несколько торчащих из неё косточек…».
Это трагедия миллионов попавших в плен солдат и командиров РККА, но это и личный, персональный ад отдельного человека – Фёдора Кандыбы.
Немецкие танки продвигаются вперед во время битвы под Вязьмой. Фото: Fotoafdrukken Koninklijke Landmacht«Практики выживания»
Фёдор Кандыба считался пропавшим без вести. Но он выжил, сбежал и даже сумел пешком дойти до Харькова. Вот его первая ночь в родном городе, оккупированном врагом:
«Я вошёл в первый попавшийся большой дом и взялся за ручку первой попавшейся квартиры. Дверь была открыта, квартира была пуста.
Это была хорошая, комфортабельная квартира, вероятно, какого-нибудь врача или инженера, выехавшего из города… Видно, хозяева уезжали второпях, когда уже подходили немцы, и бросили всё, как было. И вот теперь их квартира служит ночлегом для немцев или приютом для случайных прохожих вроде меня.
Я снова остро почувствовал войну, глядя на пёстрые галстуки в шкафу и детский рисунок. В квартире было холодно, света и воды не было. От тёплого и уютного человеческого жилья осталась одна коробка, одна пустая форма. Я лёг на голую сетку кровати и натянул на себя дорожку, валявшуюся на полу.
Спать я не мог. Я в Харькове, я в двух шагах от дома и не могу представить, что там происходит. До Холодной горы, где живут наши (мать и сестра Фёдора Кандыбы. – Прим. ред.), дальше, чем до Вязьмы, из-под которой я шёл тысячу километров. Что делается там, на Холодной горе? Где мать и сестра, успели ли уехать или остались в этом чёрном городе? Быть может, на месте их дома зияет вырытая бомбой яма…
…Едва забрезжил серый туманный рассвет, я вышел на улицу и не узнал её. Передо мной была та самая Сумская улица, по которой я ходил каждый день в течение тридцати лет. Она была пустая, вросшая в землю, какая-то придавленная, жалкая, опять мёртвая оболочка человеческой жизни».
Кандыба описывает в своём романе-дневнике, как мы сейчас говорим, «практики выживания». На оккупированных территориях во время Великой Отечественной войны осталось около 70 млн советских граждан. И каждый выживал как мог. Фёдор Кандыба описывает жизнь Харькова: как люди добывали еду, как торговали, выменивали, лечились, боролись, умирали и выживали. Кандыба пережил первую зиму в оккупации:
Красноармейцы Степного фронта во время боя на подступах к Харькову. Фото: Яков Рюмкин / РИА Новости«Раньше мне было всё равно, кто я и что я. Я жил первобытными инстинктами в голом, чёрном мире. Уйти от смерти или по крайней мере подохнуть в своей берлоге. Поесть, напиться. Прокормить своих. Трудом, силой или хитростью добыть пищу на завтра. Спрятаться от немца, обмануть его, сохранить своё логовище и его обитателей.
Теперь я смотрел на это сложней и иначе. Мне уже было (не?) совсем безразлично, кто я такой. Жизнь возвращалась, и я видел, какая она плохая. Я не утешал себя надеждой, что всё виденное и пережитое мне пригодится в будущем. Будущего у меня ещё не было, надеяться я не умел. Я был уверен, что не переживу оккупации. И думал, что потому не бросаюсь навстречу судьбе, не пытаюсь её побороть. Но это был ещё старый шок. Колонна военнопленных на Смоленщине всё ещё держала меня.
Судьба так долго и удивительно бросала меня, что я привык считать себя щепкой в водовороте. Я только стремился даже не умом, а как бы сердцем быть подальше от подлости, которую несла оккупация. А теперь я видел, что, работая у немцев, всё равно имею к ней ближайшее отношение.
Нет, так нельзя!
Тогда, на Смоленщине, я нашёл силы уйти от немцев, после дотащиться сюда, смог пережить эту небывалую зиму. Нет, довольно уходить от смерти, пора возвращаться к жизни…
Раньше всего надо было вырваться из плена. Я готовился к этому исподволь и обдумывал каждую мелочь».
Ему в итоге даже удалось получить оккупационный паспорт:
«Отныне я не был уже сбежавшим военнопленным, а был зарегистрированным крепостным украинской провинции великой германской империи».
Судьба «главной книги»
Фёдору Кандыбе повезло дождаться советских войск и уйти с Красной армией перед второй немецкой оккупацией Харькова. Он добирается до Москвы и 5 апреля 1943 года выступит с рассказом об увиденном и пережитом на заседании Военной комиссии ССП. Состояние здоровья Кандыбы было таким, что в армию его больше не взяли.
Через год Фёдор Львович закончил свой роман «Я был убит под Вязьмой», вновь попытался вступить в ССП, получил отказ – до публикации романа. Журнал «Знамя» принял рукопись к публикации, и даже Совинформбюро одобрило будущую книгу для издания за границей. Но рукопись была запрещена. Ознакомились с текстом замнаркома иностранных дел Соломон Лозовский и первый секретарь московского горкома и обкома, кандидат в члены Политбюро Александр Щербаков, который потребовал переработать рукопись, чего Кандыба после всего пережитого был просто не в состоянии сделать.
Фрагмент из книги «Я был убит под Вязьмой. Роман-дневник». Фото: Издательство Европейского университета в Санкт-ПетербургеВ архиве Кандыбы в РГАЛИ хранится и отзыв известного литературного критика, человека честного, побывавшего и на фронте, и в блокадном Ленинграде, Анатолия Тарасенкова. Он отмечал достоинства книги, но в то же время выносил ей приговор: «Борис Горбатов написал книгу “Непокорённые”. Кандыба озаглавил свою вещь “Я был убит под Вязьмой”. Самое правильное было бы, однако, назвать её “Покорённые”. В двух томах книги с незаурядной силой, наблюдательностью и точностью автор день за днём, месяц за месяцем рассказывает о своей судьбе – человека, попавшего в плен, а затем, по существу, продавшегося немцам за котелок супа. Наша армия 1941 г. изображена беспомощной, отступающей панической толпой. Какая это ложь! Жители оккупированного Харькова, интеллигенты, рабочие, служащие, женщины, старики, – в сущности, изображены такими же покорёнными людьми. Это производит тягостное и тяжкое впечатление». Через два месяца после отказа в публикации романа, пришёл отказ и в приёме в члены ССП. Сил у Кандыбы на то, чтобы переделывать роман и даже жить, почти не осталось. Хотя он продолжал печататься и даже написал научно-фантастический роман «Горячая земля», но тот увидел свет уже после смерти автора – в 1950 году, и был сразу переведён на множество европейских языков. Фёдора Львовича к тому времени не было в живых: он умер в 45 лет – в ноябре 1948 года.
Если предположить, что Кандыба дожил бы до шестидесятнической оттепели, возможно, его роман был бы напечатан, хоть и с цензурными лакунами. Но Кандыба не дожил. Анатолий Воронин, выступая на презентации книги в Европейском университете, сделал предположение, что негативный отзыв Тарасенкова был убийственным для рукописи Кандыбы, но спасительным для его жизни. Напечатали бы роман в 1945-м – и посадили бы Кандыбу «за коллаборационизм» в 1946-м…
Что же, собственно, такого особенного написал Фёдор Кандыба, что его главная книга была напечатана лишь через 80 лет? Он ведь был совершенно советским человеком и писал в духе соцреализма… По мысли публикатора, вся проблема в том, что «текст романа сшит из двух слоёв».
«Дуализм книги заметен и в её структуре: персональная сага о муках и об их преодолении перемешана с апокрифами о подполье, с почти лубочными зарисовками судеб персонажей сопротивления, – пишет Воронин. – Автобиографический компонент романа – очень несоветский, наотмашь бьющий натурализмом, на фоне которого выделяются тональностью отображения чувств сопричастности Стране Советов… Кандыба был искренним советским патриотом, который искренне же и не понимал, почему цензура так резко отторгает его жизненную правду».
Теперь книга доступна читателям. И не устарела. Потому что она – и исторический документ, и трагическое свидетельство очевидца – спустя восемь десятков лет передаёт чувства и мысли человека, одинокой щепкой угодившего в прорву войны и оккупации.