В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла коллективная монография «Сделано в СССР. Материализация нового мира» – о том, как советский проект воплощался не только в идеях, но и в вещах, инфраструктурах и повседневных практиках. «Стол» поговорил с одной из авторов книги – доктором культурологии, заведующей кафедрой искусствоведения и педагогики искусства ФГБОУ ВО «Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена» Ольгой Сапанжа.
– Ольга, вы не только культуролог, но и руководитель петербургского музея «XX лет после Войны», посвящённого повседневной культуре Ленинграда 1945–1965 годов. Кому сегодня интересен быт этого времени? И что мотивирует посетителей: ностальгия или экзотизация прошлого?
– Музей создала моя мама в 2014 году. Мама была 1953 года рождения, всю жизнь работала преподавателем в колледже. Соответственно, эпоха, которой посвящён музей, – период её детства и ранней юности. Мама, начиная собирать коллекцию, приобретала вещи, связанные с женским бытом: парфюмерия, ювелирные украшения, маникюрные принадлежности. И на протяжении нулевых-десятых она продолжала расширять коллекцию. Два года назад мамы не стало, и я чувствую ответственность за её начинание. Тем более что интерес к этому важному этапу отечественной истории будет, как мне кажется, расти и приобретать новые формы. Сегодня интерес к послевоенному быту зависит скорее от возраста посетителей. У моих ровесников, людей 1970-х, музей вызывает искренний интерес. Людей старшего возраста приводит в музей ностальгия, попадание в узнаваемое прошлое. Среди молодёжи есть небольшой сегмент, которым интересно советское, и в этом они видят возможность рассуждения о путях истории. Но пока наш музей для молодёжи не слишком актуален. Когда-нибудь, наверное, дорастут. А музей наглядно показывает, как формировалась культура повседневности городского промышленного общества. Когда я провожу занятия со студентами и мы говорим о квартирном вопросе, выясняется, что они убеждены: в Советском Союзе бесплатно раздавались квартиры и сразу становились собственностью гражданина. И экзотизация советского прошлого усиливается по мере того, как мы начинаем рассматривать реальные истории, которые выворачивают наизнанку стереотипы об абсолютном благополучии.
– Музей – семейное детище, как ваши дети к нему относятся?
– Моей дочери 24 года, она работает учителем в школе, иногда берёт у меня предметы из коллекции на уроки. Сыну 17 лет, ему пока не до бабушкиных пудрениц.
Ольга Сапанжа. Фото: vk.com/olgasapanzha– «Ленинградская культура мыслится сегодня некой Атлантидой – ушедшим миром, мелькнувшим между имперским блистательным Петербургом и новым городом XXI столетия, с одной стороны, наследующим прошлому, но, с другой стороны, осваивающим актуальные тренды», пишете вы в коллективной монографии «Сделано в СССР. Материализация нового мира». Что советская художественная культура унаследовала из прошлого?
– Сегодня к ленинградской культуре, возникшей в 1924 году после смерти Ленина и переименования города, пробуждается научный интерес. Ленинградский мир соединял блистательный имперский Петербург (а интерес к нему был) после войны и современную культуру. Актуализация наследия пространства города началась после Великой Отечественной войны. Никогда ранее пространство имперского Петербурга так не транслировалась на предметах быта, как в 1950–1960-е. На портсигарах, пудреницах, банках для круп появляются символы города. Важно, кто адресат этих предметов, – горожанин в первом поколении, не коренной ленинградец. Война вырезала огромный культурный слой – людей, которые помнили то, что было до революции. Послевоенный Ленинград стремительно рос за счёт вчерашних жителей деревень и малых городов. Им предлагали купить дешёвые предметы обихода, на которых вдруг появляется имперский Петербург. Так актуализируется прошлое, но происходит это совершенно по-новому.
– Вы сказали, новыми горожанами стали вчерашние жители деревни. А как деревенский стиль повлиял на городской быт Ленинграда?
– В позднесоветский период деревня на город уже не влияет. А в раннее послевоенное время человек из деревни, переезжая в город, воспроизводил быт, который считал успешным, то есть дом зажиточного крестьянина: круглый стол, горка подушек, этажерка. В таком доме не должно быть интерьерной пластики, ей не место даже в богатой крестьянской избе. И уже вскоре государство предложит иную модель быта – сначала стихийную оформленную отдельными предметами быта, потом – дизайнерскую. Это стало возможным в связи с развитием тиражной, массовой промышленности. Тот же фарфор стал элементом нового городского жилья. Постепенно деревня начнёт подражать городу, отставая на шаг назад.
– Почему в советское время начинается массовое производство фарфоровых скульптурок?
– Кузнецовский бытовой фарфор (супницы, тарелки) можно было встретить на рубеже XIX–XX веков в домах купцов и зажиточных крестьян. В 1950–1960-е уже интерьерный фарфор взял на себя основные функции организации городского жилья, пока не пришёл дизайнер эпохи оттепели. Почему – версии разные. Можно назвать по меньшей мере две, не имеющие однозначных документальных подтверждений. Первая – старт программы формирования «советского культурного человека» средствами камерной пропаганды (бытовыми вещами, предметам пространства дома). Так, с начала 1950-х массово производится и продаётся знаменитая скульптура «Пушкин-лицеист» (созданная Софьей Велиховой в 1949 году к 150-летию поэта). Это одна из самых тиражных фарфоровых скульптурок советского времени. Гражданин приобретал эту скульптурку, как бы заявляя, что он читал Пушкина, не чужд прекрасному. Фарфоровая пластика должна была войти в дом горожанина и транслировать его ценностный мир – свой, типичный и индивидуальный одновременно: сказки, труженики, балет, животные… Вторая версия не противоречит первой. Сразу после войны в доме человека, вернувшегося с войны, появился немецкий фарфор как примета элитарного буржуазного быта. Надо было дать «наш ответ Майсену».
– Если личное пространство человека отражает его картину мира, его эстетические, культурные запросы, то какие ценности транслировала типовая квартира горожанина 1940–1960-х?
– Квартира горожанина 1940-х ещё похожа на жильё зажиточного крестьянина (круглый стол, этажерка), стулья. В середине 1950-х возникает другая эстетика – всё старое «мещанское» выброшено на помойку. Однако оттепельная эстетика конца 1950–1960-х была, как ни странно, основана на предшествующих процессах нормализации пространства послевоенной квартиры: нормально иметь комнату или квартиру и украшать своё жилище. Ценностью становится личное, а не только социальное. Это движение отчетливо заметно в изобразительном искусстве той поры – в нём сначала стахановцы и ударники, а потом и простые люди представляются зрителю не на стройках и в цехах, а дома. Мне очень нравится сочинённый мной (и уже упоминаемый выше) термин «план камерной пропаганды» – это как раз и есть ценность личного пространства, примета нового времени. Камерное пространство (коммуналки, хрущёвки) не надо идеализировать: оно было маленьким и неудобным, там жили семьями, но оно стало своим. Социальная неоднородность стала менее заметной. Мне кажется, отчасти именно поэтому мы ностальгируем по тому времени, нормализовавшему пространство домашней жизни. Период конца 1960-х подарил нам проект дизайнерской культуры. Появились типовые квартиры с типовой мебелью. В позднесоветское время над типовой квартирой советского человека начинают посмеиваться, например, в фильме «Ирония судьбы…»: дома одинаковые, обстановка квартиры – тоже. В перестройку это одинаковое пространство начнут ненавидеть. Но это потом, а в послевоенное время ленинградцы с удовольствием его обретали.
– Как изменился стиль городской квартиры в постсоветский период?
– Перестройка в значительной степени была связана с ненавистью к типовому пространству как пространству, ограничивающему свободу человека. Однако начавшиеся девяностые не смогли мгновенно предложить быт столь же понятный и уютный. Тогда-то и возник так называемый евроремонт как попытка создать нечто принципиально отличное от прежнего. Пространство типовое воспринималось как убогое, но заметим, что и евроремонт был таким же. Новая пышность после потрясений 1990-х вновь сменилась интересом к функциональному дизайну, и кажется, что мы ходим по кругу, размещая своё жильё на оси координат от «ложной классики» к «функциональному минимализму». Иногда на этой оси появляется ностальгия – и тогда покупаются и реставрируются советские торшеры, столики и кресла.
– Прошло 35 лет с момента распада СССР. А что из эстетики советского наследия живо в быту россиян и сегодня, а что – навсегда в прошлом?
– Общая рамка советского в быту жива – невозможно полностью избавиться от районов с массовой типовой застройкой. Дополненные приметами нового капитализма и снаружи, и внутри, они всё равно несут на себе задуманный образ растущих советских городов. Жестяные банки отправляются в сарай на дачу, туда же едет мебель, и визуально пространство преображается, но не сдаёт окончательно своих позиций концепции обретённого типового, но очень значимого пространства. При этом у меня нет негатива по отношению ни к девяностым, ни к нулевым, как нет претензий ко времени собственной молодости. Надеюсь, нет его и у моих ровесников, которые, руководствуясь интересом к почти легендарному прошлому, придут в музей сами и приведут детей и внуков.