– В новом романе «Поминки» герой, приехав в отчий дом после смерти матери, размышляет: «Теряясь в настоящем, люди вспоминали о корнях, и советский народ распался на десятки тех народов, из каких был когда-то слеплен». Роман, а если отпустит советское, что останется? Русское, постсоветское, российское? Или какая-то ещё идентичность, не имеющая пока названия?
– В «Поминках», как и во всех, наверное, своих рассказах, повестях, романах, я в основном задаюсь вопросами, а не отвечаю. Если бы я имел ответы, я пошёл бы в политики или публицисты… Я помню последние примерно полтора десятилетия советской власти. Хотя какая она была советская, если задуматься… В конце семидесятых – первой половине восьмидесятых советский народ всё-таки существовал, а потом стал распадаться. Людям разных национальностей стало не просто неуютно рядом друг с другом – они стали друг друга винить в том, что жизнь ухудшается, что одним достаётся больше, другим меньше…
В последние десятилетия принято стало сетовать, а то и возмущаться: за колбасу такую страну развалили. Разваливать страну хотели единицы, а жить нормально – все. Жизнь в позднем Советском Союзе была унизительна. Надеялись на перестройку, но перестройка переросла в развал, потом жуткие девяностые, которые оказались хуже позднего Союза. Причём, кажется, во всех республиках – осколках Союза.
Некая общность до сих пор существует – я бывал во многих странах, которые были раньше частями СССР, в некоторых странах Восточной Европы, в Финляндии. По крайней мере, до 24 февраля 2022 года было ощущение, что всё это не совсем заграница. В Таллине, например, или Риге были такие странные островки СССР – и по обстановке, и по духу, и по языку. Там говорили именно на советском языке, хотя люди себя, конечно, не считали могиканами того времени. В последние годы не только в телевизоре, в постах специальных людей, но и в жизни я стал встречать такое: татары, буряты, тувинцы, чеченцы называют себя русскими. Наверное, это стало чем-то наподобие того, что было с «советскими». «Россияне» звучит тяжело, громоздко, «русские» – куда сильнее, хлёстче. Остаётся надеяться, что понятие «русский народ» не расплетётся через какое-то время так же трагически, как «советский», «югославский».
– Вы часто пишете о прошлом, в частности о девяностых, нулевых, причём помните детали быта, цены на продукты. Это ностальгия, осмысление ошибок, хроника для потомков – что?
– Меня, наоборот, часто упрекают, что пишу о настоящем, о том, что ещё не улеглось. О девяностых, нулевых, десятых я в основном писал в девяностые, нулевые, десятые, хотя, конечно, мои персонажи вспоминают, как и все нормальные люди. Вспоминает и герой «Поминок». Здесь воспоминания, наверное, не осмысление ошибок, а попытка осознать, как прожили его родители, как он сам, пятидесятилетний человек, прожил наверняка большую часть отпущенного ему века. Есть в его воспоминаниях и ностальгия, и боль ошибок, которые уже не исправить.
Роман Сенчин. Фото: vk.com/senchin71Герой «Поминок» во многом списан с меня, судьбы его родителей напоминают судьбы моих отца и мамы. Совершались ошибки, да, и они дорого стоили нашей семье. С другой стороны, может быть, не соверши то, что мы считали ошибками, всё сложилось бы ещё хуже… Когда я указываю цены, например, на продукты, зарплату или подробно описываю, как персонаж моего романа «Лёд под ногами» проходит в метро, то не держу в голове: это нужно для потомков. Просто интересно, придаёт повествованию некоторую достоверность. Проходит десять-двадцать лет, и оказывается, что это важные детали минувшего. Что преодолевать турникет в метро теперь приходится совсем иначе, да и сами турникеты изменились.
– «Так вот, приехал домой в декабре девяносто первого, когда брезгливо хоронили то, в чём я прожил двадцать лет, а родители почти пятьдесят. Да, прежнее изгнило до основания, но новое оказалось уродливее и страшнее этого изгнившего…» – вспоминает герой. В словах отчётливо слышна боль: «брезгливо хоронили». Чем лично для вас стал распад Союза и постсоветское время?
– Наша семья жила на окраине страны, в автономной республике – Туве. Там забурлило в восемьдесят девятом. И до этого иногда, как казалось, вдруг булькало, словно на болоте, зловонным газом старых обид, претензий, но редко. А в тот год забурлило явно. И, опять же, людей к этому вольно или невольно готовили. Этим пресловутым дефицитом, которым в итоге стало почти всё, призывом вспомнить о своём прошлом. А в прошлом было много страшного, несправедливого, кровавого.
История – дело, конечно, полезное, но и опасное. И герой «Поминок» поминутно увязает в истории и тут же оттуда пытается выбраться в настоящее, жить настоящим, а не воспоминаниями – личными, национальными, государственными…
В сентябре 1989-го я приехал в Ленинград, где стал учиться в училище, съездил оттуда в Москву, Тулу. В этих городах чувствовалось, что не всё благополучно, но атмосфера не звенела скорой катастрофой. В Туве же, а тем более в союзных республиках, я уверен, она была очевидна. Катастрофа случилась, когда я только-только вернулся из армии, добрался до родного дома. В конце декабря 1991-го. Впрочем, как катастрофа распад СССР тогда не воспринимался. Была растерянность и одновременно надежда на то, что в каком-то новом виде мы все будем жить вместе – тогда все уши прожужжали Содружеством независимых государств… Ну и надеялись, что то, что было в Азербайджане, Грузии, Литве, Ферганской долине, не повторится. Надежды не оправдались, и мы до сих пор живём в последствиях декабря 1991-го. Хотя сохранить СССР, по-моему, было нереально. Все рвались в разные стороны.
– С момента распада СССР прошло 35 лет. А что, зародившись в те годы, живо и сейчас?
– Да, получается, все те проблемы, что были тогда, не разрешились. Относительно благополучные нулевые годы вызывали томление и ощущение, что мы куда-то не туда скатываемся. Уже в 2005-м начались массовые протесты, поводом для которых стала монетизация льгот, и протесты эти продолжались до начала 2014-го, когда мы вошли в новую фазу то ли развития, то ли ещё чего-то. Анализировать вслух, где и в чём мы сейчас находимся, опасно.
– «Писателей часто объединяют в поколенческие группы, направления, течения. Они это обычно поддерживают – одиночке сложнее оказаться на виду у критиков и тем более читателей», – говорите вы голосом своего героя. А к какой группе вы приписали бы себя?
– Когда я вскоре после поступления в Литературный институт стал печататься в толстых журналах – это было во второй половине девяностых – мои рассказы и повести многими критиками воспринимались как гротеск, модная в то время чернуха. Помню, главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин спросил у моей землячки, студентки Литинститута Полины Кондауровой, сильно ли я сгустил краски в повести «Минус», которая тогда вышла как раз в «Знамени». Полина ответила, что наоборот, много чего Сенчин не написал, кое-что смягчил…
Вообще мне много тогда доставалось за мои тексты. Интересно, что сами сотрудники журналов, в которых они печатались, их часто жёстко критиковали. А в самом начале нового века во многом благодаря форуму молодых писателей «Липки» и премии «Дебют» появились тогда в основном совсем молодые, а то и юные литераторы, которых мы с Сергеем Шаргуновым объединили понятием «новый реализм». Одни протестовали, другие согласились. И несколько лет мы будоражили литературную общественность, вызывали дискуссии и полемики в журналах. И хорошо. Потом наши пути со многими разошлись, да и невозможно быть «новыми» десятилетиями… Недавно один из тех новых реалистов Захар Прилепин в своей программе «Ключи Захара» заявил, что его поколение писателей быстро состарилось, не оправдало надежд. Нам, наверное, стоит радоваться, что хоть он бодр и оправдывает надежды. Не всем дано… После нас появлялись новые деревенщики, новые традиционалисты, ещё кто-то, но шуму они не наделали. А молодым писателям стоит объединяться, ерепениться, пытаться сбрасывать старших с пароходов современности.
Захар Прилепин. Фото: Новосильцев Артур/Агентство «Москва»– Вы родились в СССР, помните его распад. С какими мифами о тех временах вы сталкиваетесь, читая тексты более молодых коллег и просматривая фильмы, сериалы?
– Существует два полярных мифа. Первый – что в СССР все ходили в одинаковой одежде, везде звучал исключительно Иосиф Кобзон, в магазинах было пусто. Другой – что всё цвело, люди выглядели как античные боги, что было изобилие и всеобщая радость. А если вдруг чего и не было в их краях, например сосисок, то поездку родителей в Москву за ними можно романтизировать, чем, кроме всего прочего, занимается тот же Захар Прилепин.
Моё детство пришлось на семидесятые – начало восьмидесятых, которые воспринимаются, конечно, как счастливое время. Детство всё-таки. Но сами восьмидесятые, моё подростковье, – это не очень-то приятное время. Унизительное, лживое. Я с детства был леваком, но пионерия, особенно комсомол, в который я упорно не вступал, отвращали. Обряды и слова, смысл которых давно умер.
Горбачёва сегодня одни проклинают, другие чуть ли не обожествляют, но тогда, помню, его перестройка сразу была встречена в штыки в первую очередь рабочими. Из-за реальной борьбы с потреблением алкоголя. Это было очередное унижение. Драки у винных магазинов, потом талоны. И появились настоящие страшные алкаши, пившие всякую отраву, намазывавшие гуталин на хлеб, а потом и толпы наркоманов, вытаптывавшие огороды в поисках мака. Не знаю, как в разных регионах Советского Союза, а в Туве и в соседних Хакасии и на юге Красноярского края от Горбачёва очень быстро перестали ожидать чего-то хорошего. Тем более случился Чернобыль, жертвы гибели «Адмирала Нахимова»… А с 1989-го у большинства людей осталась одна забота: как выжить…
В общем, они были разные, те полтора десятилетия СССР, которые я помню. Да и нельзя сказать, что в том же восемьдесят девятом люди занимались только тем, что рыскали по магазинам в поисках выброшенного на прилавки мяса или сыра. Много всякого было – и плохого, и хорошего. Как и в девяностые, кстати сказать.
– Герой книги прокручивает в сознании свою жизнь и споры с женой, которая говорит: «Без потрясений нельзя было создать новую экономику, изменить психологию людей», – и ссылается на экономистов, утверждающих, что «у советского человека не было воли, не было инициативы, смелости, которые необходимы, чтобы что-то создавать, делать не из-под палки». А что бы вы ответили на подобные обвинения?
– Да, мы с женой время от времени спорим об этом. Она из следующего поколения – её детство пришлось на конец восьмидесятых – начало девяностых. О них она как раз судит по книгам и передачам экономистов определённого направления… Я же сужу по тому, что тогда наблюдал, – как-то раз наткнулся на гору тухнущей на опушке леса копчёной колбасы. Было это во всё том же восемьдесят девятом. Кто её туда вывалил, зачем? Экономисты объясняют так: производителям невыгодно было её продавать по тем ценам, что были установлены государством. Может быть, может быть… Нет у меня аргументов и специальных знаний, чтобы отстаивать социалистическую систему, плановую экономику. Наблюдал, как и большинство, как всё это гибнет, рассыпается. А потом – бац! – вчера, скажем, 10 апреля 1992-го, полки магазинов были абсолютно пустые, а сегодня, 11-го, – ломятся от мяса, гречки, сыра, колбас пяти сортов. Но цены запредельные. При этом у нас талончики на продукты, и по талончикам товара по-прежнему нет.
Я, конечно, заглядывал в учебники по экономике, знаю, что подобное было перед коллективизацией, когда сворачивали НЭП: товаров полно, но купить их могли далеко не все, – но голова может и готова понять, а душа не принимает. Ну и не все должны быть инициативными, предприимчивыми, смелыми. Абсолютное большинство людей десятилетиями работали на одном и том же месте, получали зарплату, шли в магазин, покупали необходимое. А потом эта стабильность кончилась. И ничего удивительного, что сначала они растерялись, а потом озлобились. Кто-то пошёл в челночники, а кто-то просто погиб… Я порой радуюсь, что был в то время ещё не вполне взрослым человеком, никогда не желал жене оказаться в то время взрослой. Но и моих, и её родителей то время здорово подломило. Впрочем, нельзя зарекаться, что нечто подобное не повторится и на нашем веку.
– Задумываясь о сорокалетних – «детях перестройки», – ваш герой замечает, что «они заклинают: “Нужен Сталин, нужен Сталин“». А почему именно они тоскуют по Сталину?
– Институции, благодаря которой управлять государством могла бы любая кухарка, создать не удалось, парламентаризм прижиться у нас никак не может. Видимо, большинству россиян нужна сильная рука, которой невозможно не подчиняться. Она направит, она поставит в строй. Если молодёжь, поколение за поколением, этому сопротивляется, то люди, достигшие примерно лет сорока, без сильной руки начинают изнывать. Дети перестройки как раз в таком возрасте… Действие «Поминок» происходит летом 2022 года. Тогда и прежде слова «нужен Сталин» слышались часто, теперь я их слышать почти перестал. Наверное, люди получили то, что просили. Хорошо это или плохо – судить не берусь. По крайней мере происходящие процессы в изобилии дают новые темы и сюжеты для книжек.