Тимоти Шаламе перед «Оскаром» попал в центр скандала за свои слова о том, что опера и балет – умирающие виды искусства и никому не нужны. Нет, Тимоти, ещё как нужны, и обсуждения новостей культуры на этой неделе стали для меня злободневными. Недавно я вступила в публичную полемику с одной писательницей из-за оперы в Мариинском театре. А спустя несколько дней другая моя знакомая сходила на современную постановку в Большой и вышла оттуда в похожих смешанных чувствах. И я вдруг задумалась, что дело не в конкретных спектаклях и режиссёрах, а в том, что нет единого представления, что должен чувствовать зритель в театре: восхищение, трепет, скуку, благодарность или желание сбежать в антракте.
По сути, всё сводится к старому вопросу: должно ли искусство идти к зрителю или это зритель обязан до него дорасти?
Я москвичка, и хотя я часто бываю в Питере, до Мариинки в последний раз добиралась аж в 2016 году. Это была максимально консервативная постановка «Женитьбы Фигаро»: артисты в исторических костюмах и напудренных париках, никакого режиссёрского хулиганства. У меня было самое ужасное место на галёрке за колонной, а рядом парень громко нашептывал субтитры своей подслеповатой бабушке. От того похода в оперу я получила сомнительное удовольствие.
За эти годы, видимо, в Мариинке многое изменилось, о чём судить я не могу. Моей коллеге не понравилась постановка оперы «Идоменей, царь Критский». Предметом критики стали субтитры, которые в формате краткой справки пересказывали сюжет Троянской войны и то и дело комментировали мотивацию и чувства героев: «Илия тревожится», «Электра в растерянности», «Арбак. Был бы рад умереть за царя». Эдакие уроки эмоционального интеллекта для зумеров. Или для зрителей, которые впервые пришли в театр и вообще ничегошеньки не понимают. И не знают или не помнят, кто победил в Троянской войне.
Существует довольно влиятельная точка зрения, согласно которой искусство не обязано быть удобным. Непонимание – нормальная часть опыта, усилие и интеллектуальная работа – необходимое условие, а если вам в театре легко и всё понятно, то это даже как-то подозрительно. Театр в этой логике – не место для развлечений, а пространство дисциплины и преодоления. Зритель должен испытывать благоговение, не дремать в кресле, не жаловаться на то, что спектакль идёт три часа, не требовать пояснений. Если что-то кажется сложным – значит, надо подтянуться, дорасти, а не упрощать произведение.
В этом взгляде есть своя правда. За ним стоит страх обесценивания культуры, тревога, что «высокое искусство» растворится в индустрии развлечений. Это ностальгия по временам, когда поход в театр был событием почти сакральным, а не одной из опций вечернего досуга. Идея дистанции искусства от зрителя воспринимается как защита: если убрать порог – исчезнет сама ценность искусства.
Но как человек, который работал в сфере культуры и искусства, я хорошо представляю, как искусство создаётся и какие люди его делают. Бывший муж и отец моего ребёнка – музыкант из Гнесинки, сама я окончила музыкальное училище, работала в хоре филармонии, и у меня остались контакты с сокурсниками, многие из которых добились успеха. И в большинстве случаев я не замечала у музыкантов снобизма или высокомерия по отношению к зрителю. Чаще всего это были очень простые люди, страстно любящие музыку и желающие ею делиться. Люди, с которыми можно было выпить, поорать дурными голосами в караоке, исполнить «Мурку» и прочие непотребства на домашнем концерте. И у меня в голове совершенно не вяжется, чтобы эти люди считали, что до них кто-то должен «дорасти».
Я не сторонник интерпретации искусства как закрытой элитарной касты. Искусство и так по своей природе не для всех – оно всегда будет сложным, требующим внимания, вкуса, внутренней работы. Но я против того, чтобы эту дистанцию намеренно увеличивать ещё больше. Простой работяга вряд ли вообще захочет пойти в оперу или на концерт академической музыки. А если захочет – это, как правило, человек, который уже чем-то заинтересован в культуре, в окультуривании. И мне кажется, это уже прекрасно. Такое желание хочется поддерживать, а не проверять беднягу на прочность. Если человеку впервые в жизни помогли не потерять нить сюжета на трёхчасовой опере – это не катастрофа для искусства, а, возможно, шанс, что он вернётся и со временем станет лучше разбираться. Вообще для многих поход в театр – это не отдых, а экзамен без права на ошибку. Страх показаться невеждой, неуместно одетым, не знающим сюжета, не понимающим, когда аплодировать. Культурное пространство до сих пор воспринимается как чужое и слегка враждебное, особенно если у человека нет привычки туда ходить с детства.
Фото: Белицкий Дмитрий/Агентство «Москва»Современный зритель приходит в театр не из мира скуки, как сто или двести лет назад, а из мира перегрузки. У него в кармане устройство, в котором помещается весь мировой репертуар, новости, работа, переписка, тревога, мемы и катастрофы. Он уже устал ещё до того, как сел в кресло. Проблема не в том, что он стал глупее или ленивее. Проблема в том, что он больше не готов страдать. Сегодня театр конкурирует со всем сразу – от стримингов до пары лишних часов сна. В этих условиях требование «ничего не понимать и терпеть» звучит уже не как благородная аскеза, а как плохой сервис, как бы цинично это ни звучало.
Генри Миллер заметил, что концерт – это изысканная форма самоистязания. Я считаю, что искусство – это форма диалога, а не испытание на выносливость. Тем более что музыка, написанная 100–200 лет назад, и так может быть сложной. Если вы идёте, допустим, на Вагнера – вы будете четыре часа слушать Вагнера. Если вы не понимаете Вагнера и не знаете систему лейтмотивов, вам в любом случае может быть скучно и непонятно. В первую очередь вы идёте на произведение, а не на субтитры на экране, которые лишь могут немного облегчить понимание. Не нужны вам подсказки – ну и слава богу. А нужны – спасибо, по-братски. Считаю, что театр не потеряет достоинства, если поможет зрителю войти в контекст. Не вижу в этом ничего кощунственного. Да, конкретные формы могут быть спорными или даже раздражающими. Но сама идея – гуманистична. Я гуманист вообще, я за человека. У человека в 2026 году и так слишком много поводов для тревоги. Зачем ещё тревожиться из-за того, что ты не знаешь или не помнишь, кто победил в Троянской войне? Но чтобы вы точно не боялись, театр на всякий случай выводит краткий пересказ сюжета на экран. Это забота, а не деградация.
Но вот другой любопытный случай. Другая моя знакомая, побывавшая на постановке «Турандот» в Большом театре, вовсе не требовала сделать спектакль понятнее. Её смутила сомнительная визуальная эстетика: исторический материал, внезапно прорезанный неоновыми эффектами, джедайскими мечами и лазерами из глаз, лосины и футболка главной героини. Моя знакомая – театралка со стажем. В упрощении и «осовременивании» исторического произведения она не нуждалась, но хотела, чтобы происходящее выглядело хотя бы осмысленно. Люди готовы принимать сложность искусства, но плохо переносят ощущение «чёрт-те что и сбоку бантик». Сомневаюсь, что кому-то станет ближе музыка Пуччини от того, что Турандот щеголяет по сцене в лосинах, а подданные – в мини-юбках.
Есть и более прозаическая сторона – цены на билеты. Вы эти цены видели? Я, например, ни разу не была на концертах musicAeterna просто потому, что не готова платить такие суммы. И дело не в жадности, а в риске. Когда билет стоит как месячный бюджет на развлечения, идея «прийти и ничего не понять – это нормально» перестаёт вдохновлять. Боже, храни МАМТ с его билетами в партере за 2500 в 2026 году! Тоже акт настоящего гуманизма.
Наконец, мы живём в эпоху мгновенного доступа к информации. Нормально ли забыть, что победили греки, или вообще не знать что-то важное из истории и культуры? В 2026 году, когда всё можно погуглить за одну секунду, причём даже источник уже читать не надо, ИИ сам выдаст краткую справку, – я скажу так: нормально. Погуглил – и уже всё знаешь, и ничем принципиально не отличаешься от тех, кто знал это раньше. Культура перестала быть закрытым клубом обладателей редких сведений. Сюжет оперы читается в зрительном зале за минуту до третьего звонка.
Так в чём же дело: это искусство стало слишком сложным или зритель – слишком простым? Я думаю, дело в том, что между ними разный язык общения. Одни продолжают говорить на языке сакральной дистанции, другие ждут человеческого диалога. Искусство не обязано упрощаться, снисходить до новичка и быть «юзер-френдли». Но настоящая глубина не боится быть понятой. Если сложность приглашает думать, а не отталкивает, визит в театр будет поистине плодотворным.
Если честно, я не очень хочу идти в театр, где я должна трепетать и бояться шелохнуться. Я не хочу идти во враждебную среду, где зрителя заранее считают недостойным плебсом. Я предпочитаю, чтобы со мной разговаривали. Трепет – чувство перед святыней, перед тем, что не предполагает ответа. А искусство, каким бы великим оно ни было, всё-таки создают люди для людей.