Американская писательница Урсула Ле Гуин перед смертью в 2008 году создаёт роман «Лавиния». Как сама она скажет в послесловии, это «заметки на полях» «Энеиды» Вергилия – книги, которую две тысячи лет вновь и вновь читали и перечитывали те, кого причисляют к европейской (или западной) культуре. И самый этот процесс чтения и перечитывания и делал их её частью: можно было помнить «хоть не без греха из “Энеиды” два стиха», но это едва ли не важнее, чем хорошее знание, – ведь то был опыт детства и взросления, Вергилий оказывался тем, кто встречал на пороге учения, кто оставался той самой «общей памятью».
«Лавиния» вся проникнута размышлением над судьбой литературного персонажа – как некто, никогда не живший, обретает жизнь, которая схожа с античным представлением о посмертном существовании: жизнь теней до того, пока они не погрузятся в полное забвение. И одним она дарована вполне, для кого-то – совсем мимолетна, а кто-то имеет силу воплотиться, стать реальностью: как для Вергилия, смерть одновременно и начало.
Думается, это важная черта классической культуры, ведь перечитываемое вновь и вновь становится предметом наших мыслей. Почти одно лишь имя, несколько черт, оставленных своему герою автором, дают толчок фантазии, пытающейся выстроить образ, одновременно удерживая рамку не только и не столько оставленную самим автором, но и всем кругом как связанных с ним литературных представлений, так и меняющихся представлений и о веке автора, и о том веке, о котором он повествует намеренно. Так, у Корнеля из немногословного рассказа о заговоре, который Цинна устроил против Августа, рождается трагедия – и его Цинна живёт веками, несмотря на то что не имеет практически ничего общего с тем немногим, что о нём как об историческом лице рассказывают нам источники. Говоря о Беренике, мы вспоминаем в первую очередь Расина, а не те античные упоминания, которыми руководствовался или которые скорее использовал как повод сам драматург. И вместе с тем ни Береника, ни Цинна – не вольная фантазия, ведь сколь бы ни был исторически-произволен Цинна Корнеля, «Цинна» точно выражает образ Рима Августа, «восстановленной республики», а «Беренику» определяет образ Тита, оставшийся в традиции, – великого государя и воплощение человечности.
Вергилий. Фото: Armando Mancini/WikipediaВергилий – один из наиболее «цитатных» авторов из великих, тот, кто сохранил в «Энеиде» множество стихов своих предшественников и кого называли создателем новой «манерности», подражающей безыскусности.
Цитирование и аллюзии – невольные движения ума для человека книги, а Ле Гуин пишет свою последнюю книгу ещё и по поводу книги, которая и собрала в себя массу цитат, скрытых и явных, из предшествующего, и стала для европейской культуры бесконечным источником цитирования. Авзоний – для нас тоже римский поэт, вот только в перспективе Рима отстоящий на целые века от Вергилия, пишущий из другого мира, создаёт не совсем приличный центон, поздравляя новобрачных, из строк Вергилия – в чём есть ещё дополнительная шалость, ведь Вергилий одновременно почитается и как поэт приличнейший, идеальный для школы, и как учитель благочестия (ведь благочестие – основная вновь и вновь повторяемая характеристика Энея), а благочестие в том числе предполагает и продолжение рода, где не обойтись без ритуальной скабрезности.
И Ле Гуин прослаивает «Лавинию» аллюзиями на позднейшую литературу, но это оказывается самым органичным, что можно себе представить. Ведь Лавиния – литературный персонаж, набирающийся жизни и силы из веков и тысячелетий литературной жизни «Энеиды». Из поэмы самой по себе ничего почти не вытянуть о ней, она лишь мелькает в последних песнях, как та, которой суждено стать женой Энея, от которой пойдёт Рим – через неё троянский герой обретёт земли Лация. Лавиния несёт в себе толщу последующей литературной традиции – и, удаляясь с сыном, Энеем Сильвием, в лесное уединение, обустройство дома осуществляет для жизни в лесу по образцу Генри Торо. А умирающий Вергилий, являющийся ей в святилище, – это, конечно, Вергилий писателя Германа Броха, отказывающийся от собственных творений и осознающий «неизменную человеческую судьбу бога – спускаться вниз, в земное узилище, во зло, в греховное, дабы насытиться земною пищей, дабы круговращенье свершилось сначала в земном, всё теснее и теснее примыкая к неизведанности Ничто…».
Урсула Ле Гуин. Фото: Marian Wood Kolisch/WikipediaЛавиния – персонаж, в отличие от всех прочих ведающий, что она – персонаж. Впрочем, что мы можем сказать о других – ведь она никому не открывает того, что знает, и что открывают другие из того, что ведомо им? Ведь когда она проговаривается Энею – он не обращает внимания на проговорку. Возможно, он не желает знать – или, точнее, не желает признавать того, что знает. Ведь огорчит его и погрузит в глубокую задумчивость то, что самой Лавинией мыслилось как утешение: что он страстный, опьянённый битвой, убивающий в порыве гнева соперника – это всё он же, что страсти – не просто его же, а он сам:
«Лишь много позднее я поняла, что невольно отняла у него возможность обвинять себя, а стало быть, и оправдывать – хотя бы до некоторой степени».
Эней «Лавинии» – тот, кто верит в правильность порядка вещей, проникнут благочестием. «Но если, согласно этому порядку вещей, он поступил правильно, убив Турна, то правилен ли сам этот порядок вещей?». Эней страшится этого вопроса, а для Лавинии его нет, она принимает порядок вещей таким, как он есть, принимает его данность, не оправдывая и не осуждая. И обретает свою собственную свободу – свободу персонажа, чей опыт и твёрдое сознание своих сил может позволить автору даровать герою право совпадения с собой, поступания по собственной природе.
Так Лавинии, имеющей лишь пару черт у Вергилия, этого оказывается достаточно, чтобы зажить собственной жизнью у Ле Гуин. В тот конкретный момент, когда её имя появилось у Вергилия и строчки с этим именем заучивались смертными, можно сказать, что она создавалась, но затем стала особого рода персонажем: тем, кого встречают как бы между делом, о ком мало знают, но о ком можно бесплодно, без надежды подтвердить или опровергнуть наши предположения, гадать: кто он, откуда пришёл, как сложилась его жизнь и что ему предстоит далее… И каждое такое гадание давало и даёт Лавинии всё больше и больше жизни. Может ли она однажды умереть?
Ле Гуин мучает страх, что всё меньше тех, кто вновь и вновь перечитывает «Энеиду», что герои поэмы истончаются, как истончается вся европейская культура. Это страх культурного человека, страх перед той смертью, что несём мы сами, если не задумываемся больше над строчками древних текстов, терзаемые любопытством, кем был юноша, на мгновение упомянутый. Герои литературы начинаются с небытия – и, подобно древним богам, существуют в той же мере, в какой о них помнят. А если их источник бессмертия – наша память – потеряет силу, что тогда?..