«Серебряновечное» стихосложение непредставимо без Вячеслава Иванова. Но непредставимо без его образа и присутствия само «серебряновечное» жизнестроение: главный символист своей эпохи является в то же время и одним из её самых полновесных символов. Разгадка этого символа, развёртывание всех аспектов сверхъявного смысла, которые могут быть разоблачены в его личности теми, кто вдохновлён творениями сáмого «симпозионального», по словам Фёдора Степуна, гения Серебряного века, – и по сей день лишь поставленная, но даже в первом приближении не решённая культурная задача. Эта потаённость, зримая в ивановском наследии, в своём роде «конгениальна» и его символистической теории: узнание иной реальности, скрытой за символами, «обставшими нас, как лес», есть единственно верный путь той всеохватной жизни, которую назначено вести и творцу культуры, и всякому человеку, чуткому к «мирам иным». Но чтó откроется – изначально неведомо, а чтобы откровение состоялось – нужна и келейная работа толкователя символов, и таинственное вспомоществование Высшего Художника.
Символистическая концепция Иванова отличается замечательной программной компактностью. Мировая реальность представляет собою собрание неразгаданных символов; проникновение в их смысл, иноприродный чисто земному бытию, есть главная задача, предначертанная Богом всем людям. Изъявление смыслов, скрытых за символами, должно стать совместным всечеловеческим действием-действом, теургией. Вступая на поприще символистических истолкований, человечество раскрывает в себе ту божественную потенцию, которая присуща ему ввиду причастности всему творению Божественного Логоса. Лишь в выявлении этой божественной части, которое понимается как его, человечества, священная обязанность, только в этом, по слову Иванова, реализуемом теоморфизме и возможно продвижение человечества по пути, в конце которого Сам Бог будет всем во всём (1 Кор. 15: 28). Этот путь в знаменитой формуле русского символиста определяется как «от реального к реальнейшему» – ab realibus ad realiora.
Вспыхни, Солнце! Бог, воскресни!
Ярче, жаворонка песни,
Лейтесь в золото небес!
День грядёт, Аврора блещет, –
И твой тихий луч трепещет,
И твой бледный лик – исчез...
………………………………………..
И когда для жертвы мирной
Ночь раздвинет храм эфирный,
Снова светоч твой яви –
И, предтеча слав нетленных,
Отблеск тайн богоявленных
В грёзе зрящей оживи!
Сидят (слева направо): Анна Минцлова, Вячеслав Иванов, Михаил Кузмин. Стоят: Лидия Иванова, Евгения Герцык, Сергей Шварсалон, Мария Замятина, Вера Шварсалон на «Башне».. Фото: Петербургский театральный журналОтправной точкой для ивановского реалистического символизма является более заурядный идеалистический символизм, который центрирует самопроявления творческой жизни конкретного художника, взывающие к интенсивной «расшифровке». Для кого-то – например, для Владимира Соловьёва – это, согласно ивановской градации, сознательно избранный путь истолковательного символизма, когда опыт собственной духовной биографии, возведённый к обнаружению сквозь неё высших пластов, становится подспорьем для построения сверхличностной мифологемы. Такой путь вызывает у самого Вяч. Иванова как признательное почтение, так и, в случае личной приверженности, некое ироническое самоотстранение, когда поэт-символист в разгаре теоретизирования вдруг отказывается признать себя «фанатиком своего внутреннего опыта». И, однако, вся отечественная поэзия рубежа XIX–XX веков, которая подпадает под узкое наименование русского символизма, чьё стихосложение погружено в «боль своего разлада» с внешним и внутренним миром, есть, с точки зрения Вяч. Иванова, живой пролог для «религиозного действия на иной ниве». Поэзия Тютчева в высшей степени сосредоточена на вдохновляющей таинственности, за которой – ещё не раскрытые, но уже готовые неведомым образом раскрыться символы; она ещё дальше продвинулась по главной стезе мифотворческого символизма. Высшим же способом раскрытия символов, с точки зрения Иванова, является та моментально-зоркая их разгадка, которой в русской поэзии был наделён прежде всего Пушкин, приобретающий в ивановской табели о рангах статус первоклассного символиста.
Символизм, который проповедует Вяч. Иванов, есть универсально-практическое и глубоко оптимистическое мировоззрение. Безусловно-положительная перспектива для всех, кто сочтёт себя вписанным в число символистов, мыслится как претворение всей жизни в бесконечное число одновременно рукотворных и боговдохновенных культурных миров. Это классическая «серебряновечная» схема преодоления жизни искусством, проводимая Вячеславом Ивановым с существенной оговоркой: ни инициативное символоизъяснение, ни растущий из него миф не тождественны самой по себе божественной мистерии, которая реальна в собственном смысле и потому упраздняет, являя себя, и символ, и миф. И однако, в преддверии окончательного преображения мира как символ, так и миф позитивно очерчивают собою те стадии, на которых востребовано, как пишет Вяч. Иванов, «религиозное воздействие на мир».
Вячеслав Иванов в Москве, 1920 год. Фото: v-ivanov.itКак теоретик поэзии и в целом искусства Вяч. Иванов не присваивает эстетической сфере статус чрезмерной завышенности, но призывает воспринимать её скорее трезво-посюсторонним, а не сверхкосмическим образом. Возможно, именно в этом академик С.С. Аверинцев, большой поклонник ивановского творчества, обнаруживал столь редкую для иных поэтов Серебряного века «религиозную дисциплину чувства». Поэтическая глоссолалия, по утверждению Иванова, не вправе претендовать на то, чтобы быть пророчеством: поэзия сама по себе не есть ни прямое слово Бога, ни даже в полном смысле божественное наитие. Действие поэзии можно, правда, сравнить с действием ангела из евангельской притчи, возмущающим воду и сообщающим ей цельбоносный дар (Ин. 5: 4). Но здесь уже для Иванова важнее само возмущение, то есть движение, придаваемое затеснённой душе одухотворяющей поэтичностью, а не итоговый факт этого одухотворения. Жизнь в искусстве и для творца, и для созерцателя творений определяется вообще не эстетическими результатами: искусство по своей сути есть длящееся творчество, а не его артефакты (хотя и последние для жизни в культуре высокоценны). В тем меньшей степени искусство ограничено каким бы то ни было внешним ему идейным посылом, и в пользу такого понимания искусства – пушкинская аксиома: «Цель поэзии – поэзия».
Отстаивая этот смысл, Вяч. Иванов одним из первых в России заговорил об абсолютно автономном характере искусства, то есть о неслитности любых художеств с областями, имеющими иной духовный ориентир и культурный предмет. Нагляднее всего Иванову удалось это высказать в отношении литературы, которая в России всегда принимала на себя в качестве сверхзначительных функции, отличные от собственно эстетических. Литература, по Иванову, вопреки её русскому модусу, не должна быть ни сатирой, ни иеремиадой, ни учительством, ни пророчеством – но лишь чисто словесным «весёлым ремеслом и умным веселием». Впрочем, неверно было бы воспринимать эту декларацию поэта-символиста как призыв свести литературное творчество к беспредметной игре словами: сам Иванов – несомненный смысловик, поборник усложнённого смысла и в собственной поэзии, и во всех своих программных построениях «около» литературы. Но первостепенное значение литературы и в целом искусства, с его точки зрения, может определяться лишь действительностью самого художественного акта, а не его внеэстетическими регулятивами либо ответвлениями. И незадолго до того, как пробьёт в XX веке час идеократий, отменяющих автономную цель любого «неподцензурного» творчества, Вяч. Иванов выступает апостолом творческой свободы, чутким напоминателем о том, что художник обязан совершать свои «священные жертвоприношения» одному только Аполлону, а не богам иным.
Поэзия, ты – слова день седьмой,
Его покой, его суббота.
Шесть дней прошли, – шесть злоб: как львица, спит Забота;
И, в золоте песков увязшая кормой,
Дремотно глядючи на чуждых волн тревогу,
Святит в крылатом сне ладья живая Богу
И лепет паруса, и свой полёт прямой.
Искусство, по Иванову, не предназначено по своей природе ни для какой иной полезности, кроме своей собственной, и нельзя его сравнивать с расписной амфорой, ценность которой сведена не к росписи, а к вину, которое налито в неё. Будучи человеком абсолютно ренессансным, Вячеслав Иванов апеллирует здесь к доренессансной схоластике, в которой не был даже сформулирован термин, эквивалентный «содержанию», в то время как форма веками оставалась фундаментальным понятием. Красота в одном из цитируемых Ивановым томистских трактатов определяется именно как «сияние формы». Вместе с тем искусство не может быть сведено и к чистой форме, которая приобретает при такой установке вид внешне заданной конструкции, грозящей угасить творческий акт. Форма – вообще не то, что готовит художник для своего произведения, а скорее то, что одержит самого творца, сподвигая его создать произведение. Искусство для Иванова безусловно определяется его формой, а не содержанием, – но именно потому, что лишь форма ведёт творца и зрителя к определяемому ею содержанию. Зиждущая форма – вот фундамент эстетической теории Вячеслава Иванова, ибо только такая форма, оригинальная у каждого истинного творца, есть условие подлинной содержательности его творений. Элементарное же любование формами, как и праздное их коллекционирование, есть пустое эстетство, чуждое в глазах Иванова главному – вечно искомым символистическим откровениям.
Вячеслав Иванов с учениками в Баку. Фото: v-ivanov.itВ русской культуре предреволюционных десятилетий Вяч. Иванов – наиболее активный ознакомитель с идеями Фридриха Ницше, как и проводник его разноречивых идейных влияний. Ницшеанство в ту пору увлекало прежде всего как попытка вернуться из «неудавшегося» христианства в античность и так натренировать современное культурное зрение, чтобы научиться смотреть на христианство античным взглядом. В подобной выучке, действительно, нельзя отказать Иванову, но, разумеется, если иметь в виду лишь его глубинную проникнутость изученной античностью, а не найденную в ней точку противохристианской мировоззренческой опоры. Кроме этой единой у Иванова с Ницше склонности, по выражению Гёте, «быть греком, на свой лад, – но обязательно греком», русский поэт, так же как и немецкий философ, есть несомненный культуроцентрист, исповедник всежизненного культурного труда, готовый назвать себя – в знаменитой «Переписке из двух углов» с М.О. Гершензоном – даже «вьючным животным культуры». И, наконец, Вяч. Иванов, как и Ницше, вполне может считаться философом жизни, особенно когда замечает, что задача всякой морали состоит в том, чтобы обеспечить возможность жить, а не в том, чтобы утеснять каждого живущего нормативными декларациями о том, как жить. И в то же время Ницше для Иванова, вставшего на антиковедческое поприще с изучения древнегреческого культа Диониса, есть прежде всего, по ницшевскому же выражению, «распятый Дионис». Ницше в ивановской интерпретации – мыслитель, сперва присягнувший Дионису как богу жизненного торжества, но затем отшатнувшийся от него, как от бога, причастного страданию и умиранию. Именно это качество Диониса делает его культ в глазах Иванова гимническим предвозвещением будущего христианства – принципиальный же антихристианин Ницше старается избежать любого намёка на возможность связать себя с христианством даже и в дохристианскую эру. Неслучайно знакомец Иванова, непревзойдённый эллинист Ф.Ф. Зелинский, вывел с очевидностью, что «Ницше был для Иванова лишь примером, не образцом». Об этой же полярной к Ницше интенции Иванова оставил красочную заметку столь внимательный к богоискательским обретениям своих современников Сергей Булгаков: «В лице Вячеслава Иванова… общника наших дел и дум, мы имеем как будто живого вестника из античного мира, которому ведомы тайны Древней Эллады, интимно близки его боги, который был эпоптом в Элевсине, блуждал по холмам Фракии с вакхами и менадами, был завсегдатаем в Дельфах, воочию присутствовал при рождении трагедии… И раскрытие христианского смысла эллинской религии… составляет религиозное призвание Иванова, его вклад в христианское самосознание».
По слову самого поэта:
Язы́ков правду, христиане,
Мы чтим: со всей землёй она
В новозаветном Иордане
Очищена и крещена.
…………………………………..
Так говорило Откровенье
Эллады набожным сынам,
И Вера нам благоговенье
Внушает к их рассветным снам.
В своей общерелигиозной установке Вячеслав Иванов – один из виднейших апологетов соборности. При этом в истоке своём религиозность должна быть, по его мнению, как раз «келейной», индивидуальной – а в своём итоге непременно «хоровой», соборной. В декларации такой точки духовного схода для русского поэта-символиста совсем нет парадокса. Втайне сберегаемая и культивируемая духовная жизнь не может остаться неявленной миру – она сама себя влечёт к обнаружению, положительно прерывая те самоотъединённости, в которых пестуется до поры своего созревания, и в конце концов представляется вовне как всеединство уникально-сформированных духовностей.
Вячеслав Иванов в последние годы жизни в Риме. Фото: v-ivanov.itПри этом немного провокативно и опять же очень «серебряновечно» звучит свойственное Вяч. Иванову возвещение эротической религиозности. Но эрос его религии следует понимать в духе древнего Платона или легендарного Фауста: это «неустанное стремление к бытию высочайшему». Венчающее его созерцание вечно-истинной божественной красоты – главное средство к нравственному исправлению души, которого не могут дать ей сами по себе никакие моральные правила и скрижали. Таким образом, религиозность Вяч. Иванова есть, по существу, религиозность эстетическая, не только полагающая верность надмирной красоте в основу любого посюстороннего этического руководства, но и по существу заменяющая этический критерий в религии эстетическим. В весьма ренессансном иносказании Вяч. Иванова Бог уподобляется не нравственному распорядителю, а художнику, ждущему от людей, Его учеников, лишь одного – исполнительного труда в проявлении и совершенствовании сообщённых им дарований к Его вящей славе. В неменьшей степени ивановская религиозность есть религиозность гуманистическая, допускающая область расширения божественного человеколюбия внутри самой религии. В области фундаментальных религиозных идей всякое богоборчество, по Иванову, обретает свой позитивный исход или богочеловеческий смысл в том, что в конце концов смягчает и гуманизирует Само Божество, преклоняет Его к человеку, очеловечивает, не лишая при этом Бога подлинно божественных атрибутов. И в этой религиозной эволюции для Иванова направляющим вектором и средоточием идейной полноты является, бесспорно, христианство, главным же провозвестием – античная религия страдающего бога. Наконец, религиозность русского символиста есть религиозность персоналистическая: вера в Бога, по Иванову, невозможна без осознания человеком в себе той высшей духовности, которая одна только и делает его самосознающей личностью. Тотальное же угашение этого автономного сознания есть главный признак наступающего на религиозность царства Антихриста.
…А мы не знаем про Вефиль,
Мы видим, что царюет Ирод,
О чадах сетует Рахиль,
И ров у ног пред каждым вырыт.