– В какой момент вы решили, что нужно заняться спасением роялей?
– Эта история – многослойная. Она связана с исторической ситуацией на рубеже тысячелетий, моим профессиональным путём и музыкальным видением. Однажды, ещё студентом московской консерватории, я оказался в Среднем Кисловском переулке, где в то время была кафедра контрабаса. И увидел гору из роялей и пианино высотой в два этажа. Мусорная куча из роялей! Это, конечно, была мощная инсталляция. Я ходил вокруг горы ненужных старинных инструментов, забирался внутрь – целые пещеры образовались, можно было пробраться. У меня был сильный порыв это всё как-то забрать и куда-то перевезти. Но ресурсов не было.
Петр Айду. Фото: проект «Приют роялей»– Те рояли погибли?
– Их выбросили – для того их там и сложили. Тогда мастерские консерватории избавлялись от списанных инструментов, это повсеместная стандартная процедура. Эти рояли не представляли материальной ценности. Есть таблица уменьшения стоимости фортепиано в зависимости от его возраста, по ней стоимость рояля через 80 лет становится равна нулю. То есть практически нет ничего такого особенного в том, что инструменты утилизируют. Таковы правила. Но есть другая сторона вопроса, связанная с историей культуры и искусством вообще. На той мусорной куче из роялей, наверное, и родилась идея приюта – сохранять инструменты, которые уже имеют отрицательную стоимость.
– Как вы спасли первый рояль?
– Я искал старинные инструменты, потому что занимался тем, что сейчас называется исторически информированным исполнительством, когда музыка разных эпох исполняется на соответствующих инструментах и в соответствии с традициями исполнения того времени. Баха мы играем на клавесине, Моцарта – на фортепиано конца XVIII века, а Брамса – на, скажем, венском фортепиано середины XIX века. И учитываем ту манеру, которая была в то время распространена. В 1990-е годы это была довольно революционная взрывная культурная волна в нашей стране. В Европе и Америке она прошла раньше, в 1970-е, и называлась аутентизмом, или аутентичным исполнительством. Дальше музыкальная мысль пошла вперёд – стали делать копии исторических моделей фортепиано. Интерес к пристальному изучению традиции привёл к реставрации старинных моделей фортепиано, до этого периода на всей планете никому в голову не приходило это делать. В общем, я для своих творческих задач искал по объявлениям старинные рояли. Клавесины найти уже было невозможно.
Фото: проект «Приют роялей»– Почему невозможно?
– Их ещё в XIX веке разобрали на дрова. Это был очень интересный момент в истории музыки: клавесины везде резко вышли из моды. Считается, это было связано с Французской революцией, социальными изменениями, переворотом в сознании людей. Произошёл перелом, все пересели на фортепиано. Старики ворчали… Вольтер, например, не понимал, зачем нужен этот ужасный рояль, если есть прекрасный клавесин. Но молодёжь сделала свой выбор, и всего за пару десятков лет от клавесинов не осталось ничего. Французские консерватории жгли их во внутренних двориках, чтобы места не занимали. Сегодня это может казаться варварством, но в тот момент было нормальным. В Петербургском музее музыкальных инструментов можно увидеть рояль, который переделан из клавесина. Ни клавесинов, ни подходящих роялей в рабочем состоянии мне долго не встречалось. Но я видел, как рояль отдавали бесплатно и срочно, с угрозой утилизации.
– Вы его взяли?
– Я забрал его, хотя он не представлял для меня ценности как для исполнителя. И пристроил у друга в мастерской, где он стоял много лет. Таких историй у меня много. От инструмента к инструменту – и у меня появился «Приют роялей», у которого нет юридического лица и формальной организации. Это скорее движение из трёх человек, включая меня. Алексей Любимов, один из главных идеологов аутентичного исполнительства в России, начал собирать инструменты ещё в 1970-х. Я продолжил его дело, но расширил до идеологии приюта, а не только сбора инструментов для собственных концертов. Алексей Ставицкий – известный фортепианный мастер, который ещё дальше пошёл в этом направлении и создал первый в России Музей-мастерскую фортепиано в городе Рыбинске.
– Название «Приют роялей» когда появилось?
– Где-то в 2000-е годы. «Приют роялей» – так называлась выставка фотографий в Доме музыки, где я в то время играл много концертов. Мы с тремя фотографами организовали выставку фотографий инструментов, чтобы показать, какие они все разные. Каждый мастер, фабрика, мастерская, мануфактура пытались придумать особенный дизайн, подход – в XIX веке это направление развивалось, как сейчас смартфоны. И у людей была амбиция сделать рояль ещё и шедевром мебельного искусства. Все инструменты прельщали одним своим видом, были очень качественно и дорого сделаны. А в течение пары веков на них отпечатались следы времени. Однажды ко мне приехал рояль, который находился в имении Льва Толстого. Не знаю, где он скитался, но последний год он провёл в подъезде многоквартирного дома в Балашихе. На нём нацарапали свастику и взорвали внутри петарду. Мне хотелось показать судьбы роялей при помощи фотографии. На III Московской международной биеннале современного искусства в 2012 году я выставил инсталляцию из 17 инструментов – большую часть того, что было. На эту выставку пришёл генеральный директор крупного московского предприятия и предложил бесплатное помещение. У нас появилось место, а это самое главное, и начался период нашего расцвета.
– Без финансирования?
– Финансирования не было. Лет семь мы хранили в том цеху инструменты в форме открытой коллекции, в том числе принадлежащие разным людям. Можно было, например, несколько месяцев подержать у нас рояль, иногда людям это бывает нужно. Прямо в цеху проходили концерты, приезжали мастера изучать наши инструменты, в том числе и иностранные. Но всё когда-то заканчивается. Сменилось руководство предприятия, нас попросили освободить помещение, и большая часть коллекции была раскидана по углам, гаражам, подвалам, убежищам.
Фото: проект «Приют роялей»– Как вы выкручивались?
– Это был большой стресс. Я сразу устроил большую выставку в Музее Москвы, посвящённую московским роялям. Сейчас уже не помнят, но в Москве до революции было довольно много фабрик фортепиано. Тогда директором музея была Алина Сапрыкина, она быстро отреагировала и помогла перевезти более 20 экземпляров. Мы пытались организовать свой музей в филиале Музея Москвы в Кузьминках и даже туда перевезли часть инструментов, но ничего не получилось по странным юридическим причинам.
– Вас поддерживает профессиональное сообщество?
– Это больной вопрос. Поддержки нет. Я это связываю с тем, что сегодня пианисты мало интересуются конструкцией инструмента, разорвалась связь музыканта и мастера. В старину можно было прийти на фабрику и повлиять на производство. Клара Шуман заказала себе английский рояль, но с венской механикой. Муцио Клементи, великий композитор-пианист, который жил одновременно с Моцартом на рубеже XVIII–XIX веков, вообще был владельцем фабрики, где производили фортепиано. Бетховен переписывался, например, с фортепианным мастером Нанеттой Штрайхер. Сейчас сложно найти народного артиста или лауреата конкурсов со своим производством. Эта оторванность музыканта от мастера приводит к разным итогам. В нашем случае «Приют роялей» не находит сочувствия в профессиональном сообществе.
– Почему вы не бросили «Приют роялей»?
– Бросил в какой-то момент. Я понял, что не могу этим больше заниматься, это требует слишком много усилий. Но несколько месяцев назад известный меценат Дмитрий Разумов предложил нам просторное помещение в городе Егорьевске, и сейчас мы ищем деньги на переезд. Чтобы перевезти первую партию из 30 инструментов (это один грузовик), нужно порядка 170 тысяч рублей. Около 73 тысяч мы уже собрали. Всего нужно перевезти около сотни.
– Все ли рояли нужно спасать?
– Они все ценные. У нас подход другой: мы не отбираем по критериям, а спасаем всё, что можно спасти. Я – как археолог, понимаете? Он собирает не то, что ему нужно, неинтересное выкидывая. Его задача – снять слой, всё, что есть, описать, сохранить для будущего, сделать понятным и доступным. Если этого сейчас не сделать, то через какое-то время ничего не останется – так же как от клавесина.
Фото: проект «Приют роялей»По этой ссылке все неравнодушные могут помочь перевезти беспризорные исторические рояли в новый дом.
***
Пётр Айду родился 10 июня 1976 года в Москве в семье потомственных музыкантов. В 2000 году окончил Московскую консерваторию им. Чайковского (класс фортепиано Л.Н. Власенко и Д.Н. Сахарова). В 2002-м – аспирантуру Московской консерватории (факультет исторического и современного исполнительского искусства, руководитель – А.Б. Любимов). В 2003 году стажировался в Высшей школе музыки и театра в Ганновере у Цви Меникера (исторические клавишные инструменты: клавесин и хаммерклавир) и Х.-М. Коха (лютня). Занимался ренессансной лютней, органом, композицией и джазовой импровизацией, участвовал в мастер-классах по барочной музыке в Австрии и Германии.
Обладатель 1-й премии и Гран-при юношеского Международного конкурса пианистов в Цинциннати (США, 1991), 2-й премии VIII Международного конкурса пианистов в Риме (1997), стипендиат Международного благотворительного фонда Николая Петрова и участник многочисленных музыкальных фестивалей.
Преподает фортепиано, клавесин и камерный ансамбль в Московской консерватории. Руководит возрождённым оркестром «Персимфанс» и Музыкальной лабораторией театра «Школа драматического искусства». Является коллекционером раритетных исторических роялей и клавишных инструментов, автором музыкальных перформансов, концертов, выставок и спектаклей.
Его спектакль «Реконструкция утопии» был удостоен Гран-при премии им. Сергея Курёхина в области современного искусства (2013), спектакль «Звуковые ландшафты» – премии «Золотая маска» (2016).
В Театре Маяковского можно посмотреть звуковой спектакль Петра Айду «Сон в русскую ночь» (2024).