«Я в депрессии, – но не чересчур, лишь отчасти. Этот дух передаётся и моим фильмам», – сказал Соррентино в одном из своих интервью. Пожалуй, к фильму «Грация» эти слова мастера относятся в полной мере. Это кино нельзя назвать депрессивным – скорее речь о какой-то полупрозрачной «древнеримской тоске», рассеянной по всему полотну. В отличие от «английского сплина» и «русской хандры», тоска эта лёгкая, по-средиземноморски тёплая, по-итальянски улыбчивая, приправленная античной философией с привкусом эпикурейства, и, подобно садам Ватикана, по-своему отражает Рай.
Центральный сюжет картины – сугубо юридический вопрос. В фокусе – мрачное слово «эвтаназия». Главный герой – профессиональный судья. Всё действие разворачивается вокруг серии аморальных поступков как симпатичных, так и явно несимпатичных людей (на первом плане – два жестоких убийства, фоном – три супружеские измены). Чуть ли не половина диалогов происходит в помещении тюрьмы. Несмотря на всё это, атмосфера фильма – воздушная и лёгкая. В нём как будто бы вовсе нет ни преступления, ни наказания. Нет также уныния и безысходности. Вообще у Соррентино, как сказано в «Молодом папе», всегда «Бог улыбается». И в тюрьме у него подчас, в прямом и в переносном смысле, даже более солнечно, чем в Квиринальском дворце.
Самое главное – фильм, хотя и густо замешан на библейском контексте, но, по счастью, вовсе не назидательный и ни в коем случае не является проповедью. Как утверждает Соррентино в предисловии к своей последней книге, «кинолента не должна превращаться в притчу и нести месседж», а от морализаторства церковников, по признанию автора, его и самого, несмотря на то, что он, конечно, католик, слегка подташнивает.
Сила итальянской культуры – в уникальном напластовании христианского и языческого, поэтому богословский контекст придаёт картине глубины, но, слава богу, никак не утяжеляет её. Католическая «дидактика» представлена в «Грации» в гомеопатических дозах и щедро разбавлена античным жизнелюбием. Герои картины постоянно много и вкусно едят, пьют вино, курят, обсуждают содержание журнала Vogue, наряды и костюмы, шутят, бросают друг на друга неоднозначные взгляды – и это, возможно, то, ради чего её и хочется смотреть.
Ключевую для мастера тему «улыбающегося Бога» на этот раз прекрасно воплощает любимый соррентиновский актёр Тони Сервилло. В «Грации» он исполняет главную роль вымышленного итальянского президента Мариано де Сантиса по прозвищу Железобетон (в итальянском оригинале – Cemento Armato). По сюжету, господин Железобетон вынужден выступать в роли верховного судии и принимать решения о помиловании преступников, то есть, по сути, брать на себя функцию Бога. Но настоящий Бог, как говорила сестра Хуана в «Молодом папе», «не болтает и не утешает». Задача «судии» в конечном итоге не в том, чтобы вынести приговор, а в том, чтобы, как у братьев Стругацких, было «счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженным». «Бог улыбается», напоминает нам Соррентино. В результате половину фильма Сервилло играет одним лицом, и каждое микродвижение на каменном лице господина президента выглядит как радуга после дождя.
Кадр из фильма «Грация». Фото: Numero 10К вопросу о радуге: у Соррентино всегда интересно смотреть не только на передний, но и на задний план. Одно из основных мест действия в фильме – комната свиданий в римской тюрьме, и именно радуга – этот ключевой христианский символ, увы, опошленный современной «повесткой», – нарисована там на гладких крашеных стенах (чего уж там, слегка отдаёт детским садиком). В этом сочетании иронии и серьёзности, пожалуй, заключается, квинтэссенция стиля Соррентино. Согласно Ветхому завету, Ной увидел радугу в небе после Великого потопа. В Библии радуга – это и есть символическое обозначение того, что вынесено в заглавие фильма: «La Grazia».
Здесь мы, как часто бывает, спотыкаемся о культурные и языковые барьеры. Дело в том, что итальянское la grazia, как и исходное латинское gratia, оно же греческое χάρις, невозможно перевести на русский язык одним словом. Это многослойная метафора. Вероятно, поэтому прокатчики решили для русской аудитории его попросту и не переводить, а оставить как своеобразную транслитерацию. Соррентино, как известно, католик и любит играть с богословскими понятиями. Gratia в библейском контексте – это и божественная благодать, и милость, и милосердие. Это то, что даётся каждому исключительно по милости Божией, а не в результате каких-либо его заслуг и усилий. Спасение, учит Католическая церковь, достигается solo gratia – только по благодати Божией, а не по заслугам человека. Вопрос, как жить и как поступать – «по закону или по благодати», – центральная тема всего христианского богословия. Именно на этот вопрос в лице своего героя – юриста высшей категории – пытается ответить Соррентино. И отвечает, как ясно уже из заголовка фильма, в соответствии с апостолом Павлом: «буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3:6–7). Иначе говоря, иногда любовь и милосердие должны быть превыше закона.
Замечательная тихая скандальность этого фильма в том, что Библия, получается, написана «в пользу грешников». В этом смысле радуга, нарисованная на стене тюрьмы, обнуляет всё современное «правосудие». «Почему, как вы считаете, он должен вас помиловать?» – строго спрашивает дочь господина Железобетона, также выдающийся юрист и достойная дочь своего отца, у заключённой убийцы, зарезавшей своего мужа во сне. «Потому что я любила. Передайте вашему отцу, он поймёт», – отвечает преступница, улыбаясь. Именно эта любовь, как мы узнаем потом, сможет в прямом и переносном смысле пробить бетон.
Господин Железобетон и в самом деле всё понял. В конце концов, как «верховный судия» и «величайший юрист» может выносить справедливые приговоры, если он не способен установить истину в единственном жизненно важном для него вопросе: с кем именно сорок лет назад изменила ему его покойная жена?
В фильме этой женщины мы почти не видим, несколько раз в тумане показывается её силуэт. Зато мы слышим её многократно повторяемое имя: «Аврора, Аврора, Аврора» (Aurora, дословно «предрассветный ветерок», в древнеримской мифологии была богиней утренней зари; вспоминая её, герой вспоминает зарю своей жизни, свою молодость, а ведь, оказывается, было время, когда он ещё не был господином Железобетоном). Именно эта женщина-богиня и спустя девять лет после своей смерти продолжает управлять жизнью господина Железобетона (похожий сюжет описан в фильме Кшиштофа Кесьлёвски «Три цвета. Красный»; «Что ж, ещё вы можете перестать дышать», – говорит молодая героиня своему собеседнику, который никак не может забыть похожего происшествия двадцатилетней давности и настолько «окаменел», что его не растрогать даже маленькими щенками).
Кадр из фильма «Грация». Фото: Numero 10«Кто он?» – этот главный для Мариано де Сантиса вопрос, как становится ясно в самом начале картины, не будет выяснен никогда и никем. И это то, что ломает всю железобетонную логику господина президента. Потому что истина, как он вынужден признать, вовсе не всегда может быть установлена (здесь, очевидно, Соррентино побуждает католическую аудиторию вспомнить покойного папу Франциска с его «Who am I to judge?»). Иначе говоря, бывают вопросы, которые даже самый умный и прокачанный в науках человек решить не в состоянии. И всё, что может в этой ситуации господин де Сантис, – это проявить милосердие. Прежде всего к себе самому.
Одно из главных посланий фильма – о том, что «не будьте ж мрачными и хмурыми». О том, что современным европейцам, чтобы выжить, не стоит забывать о корнях. В конце концов, само слово gratia пришло в христианский лексикон из древнеримской мифологии, где грациями называли богинь красоты и изящества. Сущность понятия «грация», строго говоря, воплощается в его двигательно-физкультурном значении. Грация, напоминает нам этот замечательный фильм, – это прежде всего подвижность, изящество и лёгкость».
Последнее – самое главное. Именно лёгкости ищет на протяжении всего сюжета господин Железобетон.
«Вы когда-нибудь были лёгким?» – спрашивает господина президента в самом начале картины его друг, папа римский (в фильме его играет чернокожий актёр Руфин До Дзейенуин, что, конечно, отражает тонкую иронию мастера над повесткой). Вопрос недаром вложен в уста духовного лица. Он звучит не только как вопрос близкого друга, взволнованного состоянием товарища («Другу можно сказать всё», – подчёркивает папа), но и как по-настоящему философский вопрос. «Вы хотя бы знаете, что такое лёгкость?». Забавно, что герой-интеллектуал сначала как будто бы даже и не понимает, о чём идёт речь. Вопрос приводит его в настоящий ступор. Единственное, что может он ответить, – это невнятное: «Я одинок». Вся последующая конструкция фильма отстраивается от этой стартовой точки. По сути, сюжет фильма – это история выполнения президентом задания, выданного «духовным отцом». Финал же и развязка наступают только там и тогда, когда «железобетонный» господин наконец обретает не только ментальную, но и физическую, визуальную лёгкость: в финале он в буквальном смысле парит в невесомости, как космонавт, что вполне вписывается в ирреальный полусказочный мир этого фильма.
К вопросу о бетоне… Любовь Соррентино к самоцитированию – величина константная, и в «Грации» она, конечно же, присутствует. Бетон для режиссёра – символ неподвижности, застоя, законничества и главный враг «грации». Так, в «Молодом папе» герой Джуда Лоу с печалью говорит о всей Католической церкви: «Мы бетон. А бетон не движется. Мы бетонное здание без окон» (подробнее см. «У нас праздная Церковь, ставшая совершенно маргинальной»). Сам молодой папа при этом, по контрасту с полученной им в управление Церковью, – воплощение той самой грации, что показано на самом что ни на есть визуальном уровне. Когда папа своей неповторимой походкой грациозно проплывает по коридорам Ватикана, фоном звучит сингл дуэта рэп-диджеев LMFAO «I’m sexy, and I know it». Грациозность и лёгкость папы Ленни – и есть то самое, что взрывает бетонный бункер, отстроенный книжниками и фарисеями.
Господин Железобетон в «Грации», кстати, тоже любит слушать рэп и даже иногда подпевает – когда никто не видит. Главная мелодия фильма – песня «Le Bimbe Piangono» («Девушки плачут») миланского рэп-артиста Ге Пекено. Здесь тоже проявилась любовь режиссёра к гипертексту – ведь в песне упоминается он сам: «Sorrentino non avrebbe fatto un ciak migliore» («Соррентино не смог бы сделать лучшей кавер-версии»). Как известно, «дорога в тысячу ли начинается с одного шага», и именно через это «мелкое хулиганство» господин президент оттаивает и делает свои первые шаги к тому, чтобы выполнить задание папы римского.
А следующий шаг к тому, чтобы стать «грациозным», – взбунтоваться против строгой дочери и заказать пиццу, хотя твоя диета предполагает сегодня одно киноа. В конце концов, как сказано в «Молодом папе», Богу не важны мелочи: «У нас есть время или оно истекло? Мы молоды или стары? Мы чисты или запятнаны? Мы глупые или умные? Мы честные или лжецы?.. Это неважно».
«Да забей ты» (в оригинале «Non rompere il cazzo eh»), – говорит господину президенту в ответ на все его фокусы его старая саркастичная подруга Коко Валори (Мильвия Марильяно), весёлая, но похожая на старуху Шапокляк. Она единственная знает имя любовника его жены. Но никогда и никому его не раскроет.