Домашние фамильные библиотеки тоже переосмысливаются (и в процессе переосмысления могут оказаться на свалке). Как девочка, воспитанная несколькими библиотеками, хочу поделиться своими мыслями про эти процессы.
«Всем хорошим во мне я обязан книгам», – эта хрестоматийная фраза Горького висела на стене библиотеки в сельском клубе села Даниловского Калининской области, куда я пришла в 1983 году в возрасте 9 лет прятаться от воспетых Горьким же «свинцовых мерзостей русской жизни».
Я училась в 3-м классе Даниловской начальной школы. В моём классе было 4 человека, в 1-м и во 2-м – по 5 учеников, уроки шли у всех одновременно силами одной учительницы. До школы мы брели по колено в грязи – через поле, на котором местный колхоз пытался что-то выращивать (но я ни разу так и не увидела, что там росло). В конце учебного года на моих глазах осуществилась мечта многих школяров: мы пришли утром в школу, а школа сгорела. Первоклассник Кузька курил за сенями и не потушил бычок. Доучивались мы в квартире, которую колхоз должен быть дать родителям этого самого Кузьки.
С мальчишками, возглавляемыми Кузькиным старшим братом, у нас шла перманентная война: они гонялись за нами (мной и двумя близняшками-одноклассницами – сёстрами Королёвыми) и пытались нас побить. Спасение от них было только в библиотеке.
По сравнению с городской детской библиотекой города Тулы, в которую я ходила первые два года своей библиотечной жизни (в первом и во втором классе средней школы), сельская библиотека оказалась восхитительным местом. Меня никто не отправлял к полкам для самых маленьких, библиотека была одновременно и детской, и взрослой. Александр Дюма, Вальтер Скотт, Стивенсон были там в свободном доступе, можно было рыться на полках без ограничения.
Следующей библиотекой, которую я вспоминаю как мой родной дом, стала открывшаяся в 1985 году в городе Калинине библиотека имени Герцена, построенная как образцовая библиотека 1980-х, с множеством уютных холлов. Там я открывала для себя перестроечную прессу, ходила в зал периодики читать сначала журналы «Ровесник», «Юность» и «Сельскую молодёжь» (прогрессивный журнал той поры, публиковавший, например, подборки стихов Александра Башлачёва), а потом уже и «Новый мир».
Это было удивительное время, когда на читателя через периодику выплеснулись сокровища всего того, что было запрещено в советские годы, – и эмигрантской литературы, и произведений репрессированных писателей. С этим соперничала ожившая современная литература, а также потрясающая публицистика той поры. Словом, в старших классах средней школы я буквально жила в Герценовке. Кстати, там же я случайно попала на профориентацию, и некая психолог (тоже новая тогда профессия) сказала, что я должна быть журналистом. Я тогда собиралась в Историко-архивный институт и отмахнулась от этой идеи. Но профессия меня настигла, как и предрекла психолог, случайно протестировавшая в библиотеке десятиклассницу.
Затем был филфак, когда лучшее, что создавалось мировой литературой за определённые периоды, а также сопутствующие труды выдающихся литературоведов надо было запихнуть в голову непосредственно перед экзаменом. Иногда мы, студентки-филологини, собирались в коридорах областной библиотеки на диванчиках и пересказывали друг другу то, что одна из нас успела прочитать, а другие нет. Особенно забавно в пересказе провинциальных девочек звучали Камю и Кафка!
Филфак, признаюсь, отбил у меня желание ходить в библиотеку надолго. Да и не очень это было нужно – любые книги стало возможно купить.
Нет, на лекции, концерты, круглые столы и выставки в разные библиотеки разных городов я попадаю регулярно. И вижу, как идёт трансформация библиотечного пространства. Появляются какие-то современные пуфики, места, где можно сидеть с компом. Шкафы для буккроссинга (обмена книгами, куда можно принести то, что дома уже не нужно) везде появились, опять же. Библиотека по-прежнему является тем местом, куда можно прийти и абсолютно бесплатно быть среди людей, книг и идей.
Фото: Новосильцев Артур/Агентство «Москва»В родную тверскую Герценовку я как-то несколько лет назад попала на интервью с директором Еленой Барановой (которая, между прочим, работает на этой должности с 1985 года) – и вдруг почувствовала себя вернувшейся на родину. Не могла уйти, так и ходила по изменившимся залам. Конечно, того зала периодики, где я буквально жила 40 лет назад, уж нет, его заменил нам интернет. Но запахи, атмосфера и даже люди – всё те же, во всяком случае архетипически. И юные девы, и интеллигентные старички присутствуют примерно на тех же местах, что и сорок лет назад. Так что слухи о смерти библиотек как общественных пространств сильно преувеличены.
А вот теперь о двух других воспитавших меня библиотеках, домашних: моего дедушки и моего отчима. И о том, что ждёт в конце пути каждого собирателя книг.
Они были очень разными людьми: дедушка – ветеран войны, родившийся в 1920-м, мечтавший поступить на истфак, но окончивший танковое училище и распределённый на границу СССР 21 июня 1941 года со всеми вытекающими последствиями. И отчим, родившийся в 1936 году, типичный шестидесятник, выпускник юрфака Ленинградского университета. Оба тратили на книги, которые довольно сложно было купить, каждый лишний рубль.
Библиотека дедушки была очень систематизированной, он даже каталог сделал. С закрытыми глазами я могла найти на стеллажах, где находится серия ЖЗЛ, а где серия «Памятники мировой литературы». Библиотека отчима была больше и многообразнее, но часть её так и не распаковывалась, ездила в контейнерных ящиках по стране – отчима судьба адвоката забрасывала в Караганду, Магадан и так далее, а книги кочевали за ним.
В Советском Союзе все издания выходили большими тиражами, и я обнаружила, что у меня и у моих почти ровесниц, которые делают сейчас небезызвестный подкаст «Закладка», был примерно одинаковый круг чтения: от «Записок у изголовья» японской придворной дамы 11-го столетия Сён Сёнагон до «Ночных дорог» Гайто Газданова.
После смерти дедушки дядя, которому достался дедушкин дом, не дал мне забрать библиотеку. Недавно дядя умер, и я смогла попасть в дом, надеясь, что хоть какие-то книги остались. Увы, удалось найти в углу чердака только хорошую краеведческую серию тонких книжек в бумажных обложках, видимо, на которую никто не позарился. Это единственная память о дорогой мне библиотеке дедушки.
Библиотеку отчима, когда он скончался, мне тоже было некуда забирать, и она автоматически перекочевала на помойку.
Вообще лет 20 назад на помойках было много книг. Тогда уходили из жизни люди, собиравшие их в 1950–1970-е. Мой друг, покойный священник о. Алексей Расев, специально осматривал мусорные баки на предмет книг и часто приносил мне свой улов. Например, прижизненное издание «Севастопольских рассказов» Льва Толстого. Или «Иллюстрированный календарь на 1917 год».
Сегодня подход к формированию домашних библиотек изменился. Как рассказывал нам с Андреем Васенёвым в подкасте «Днесь» владелец букинистического магазина «Что делать?» Михаил Архиреев, люди покупают профессиональную литературу – по медицине, философии, истории. А те книги, которые когда-то советские обыватели ставили в румынские стенки, выменяв на макулатуру, – Мориса Дрюона, Дюма и т.д., – теперь продают по 10 рублей за томик.
Но профессиональные библиотеки ещё более связаны с личностью и кругом интересов своего хозяина. Приведу близкий мне пример. У моего друга был дядя, известный психолог, 50 лет работавший в Институте психологии Российской академии образования. Все эти годы он собирал библиотеку книг по психологии, которые в СССР были большой редкостью. Библиотека досталась племяннику, который сам большой библиофил, но совершенно другой специализации – историк-архивист. Естественно, у него рука не поднимается выкинуть книги. Но они ему не нужны, слишком разные научные интересы у них с покойным дядей. Мы пытались отдать дядину библиотеку одному факультету психологии в университете региона, откуда был родом дядя. Там готовы взять – если книги им привезут. А привезти тонну книг из Москвы за 200 км не так-то просто.
В общем, столкнувшись с печальной судьбой нескольких фамильных библиотек, я решила, во-первых, покупать только те книги, которые буду неоднократно перечитывать. А во-вторых, амортизировать их при своей жизни – не бояться ронять их в ванну, обливать борщом и т.д. Правда, когда я объявила об этом своём принципе обращения с книгами племяннику того самого дяди-психолога, он аккуратно забрал из моих рук свою книжку и с тех пор не доверяет мне… Но в чём я не права?
Собранная с любовью большая библиотека слишко хрупка перед превратностями судеб и истории. Её не увезёшь с собой в чемодане, не заберёшь на съёмную квартиру. Но электронные книги никогда не заменят бумажные, и это тоже историко-психологический факт.