Михаил Григорьевич Цитриняк, выпускник Театрального училища им. Б.В. Щукина, в конце 1980-х создал театр-студию «Наш театр», был первым и последним президентом Ассоциации театров-студий СССР, автор многих сериалов и телевизионных программ. Сегодня он ставит спектакли в разных театрах Москвы и беседует со «Столом» о том, что происходило с театром и кино после распада СССР и что делать труженикам искусства в эпоху неопределённости.
– Михаил Григорьевич, вы полвека занимаетесь театром, верно?
– В 17 лет я поступил в студию ЦДТ (Центральный детский театр), ныне это РАМТ. Тогда это считалось средним образованием. Получается уже 53 года так или иначе я внутри театра. Я видел ещё «Синюю птицу» во МХАТ и многие другие великие спектакли, которые мои молодые коллеги, к сожалению, уже не застали. Мой папа, будучи знаменитым журналистом, водил меня в Любимовский театр на Таганке, в который просто так было не попасть. Главным потрясением там для меня стал спектакль «А зори здесь тихие». Потом уже и «Брат Алёша», «Женитьба» режиссёра Анатолия Эфроса на Малой Бронной и, конечно, «Уроки музыки» Романа Виктюка. Эти работы до сих пор являются одними из лучших спектаклей, что я видел за свою жизнь.
Актеры Московского драматического театра на Малой Бронной в сцене из спектакля по пьесе Виктора Розова "Брат Алеша", режиссер-постановщик Анатолий Эфрос. Фото: Борис Елин / РИА Новости– А с кем из них вам довелось поработать?
– Я работал режиссёром-ассистентом у Анатолия Эфроса на телевизионном спектакле «Ромео и Джульетта», Анатолий Васильев предлагал мне сотрудничество на нескольких спектаклях. Жаль, что не сложилось. Георгий Товстоногов бывал в гостях у папы – с ним я знаком был «вприглядку». Были разные: гении, просто крепкие профессионалы, первоклассные режиссёры. По крайней мере для меня те, кого я перечислил выше, по-настоящему великие.
– А в чём их величие, как вы для себя это объясняете? Может быть, они выходили за рамки советского дискурса, обладали до определённой степени свободой мысли?
– Это неправильно заданный вопрос. Искусство – не плакат и не листовка... Да, Маяковский писал: «И мне агитпроп в зубах навяз, и мне бы строчить романсы на вас. – Доходней оно и прелестней. Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне». Но это было в лихие времена... Да, Высоцкий был в опале, полузапреты были, и таким, скажем, революционером, предполагался Любимов... Да, он брал материал, будоражащий зрителя. Например, «Живой» Бориса Можаева. История об одной послевоенной деревне. В то голодное время, когда есть нечего, а наше правительство при этом отправляет продовольствие в новые социалистические страны. Понятно, что к Можаеву и Солженицыну власти не благоволили. Но тут важно понять одну вещь... Люди, которые искусством занимаются по-настоящему, всегда задают вечные вопросы. Это не журналистика, не публицистика... И Любимов задавал общечеловеческие вопросы и пытался найти общечеловеческие ответы на них.
– Если говорить о Тарковском, то он задавал вопросы прямо экзистенциального характера. Что в то время не пользовалось спросом...
– Всё равно, даже говоря о вечности, нужно всегда говорить о вполне конкретных вещах. К тому же к «Сталкеру» применима фраза: «Бойся своих желаний – они могут сбыться».
Вот я на музыкальных фестивалях провожу мастер-классы. Приходят люди и поют песни о дружбе и любви. И я часто им говорю: дорогие друзья, у вашей любви нет пола, нет одежды, привычек, где родинка у неё? Искусству нужна конкретика! Только через эту конкретику, через эти частности и можно говорить о большой любви, о больших вещах. Как говорил Гёте: «Бог в мелочах...».
Михаил Цитриняк. Фото: vk.com/m.tsitrinyak– «...А дьявол в крайностях...». Соглашусь.
– Как-то главный режиссёр Театра им. В. Маяковского Андрей Александрович Гончаров сказал: «Есть театр образный, а есть безобрАзный». Это отвечает на многие последующие вопросы. По сей день эта фраза является для меня ориентиром в профессии. Я пытаюсь всё-таки заниматься театром образным.
– Можно ли сказать, что взлёт нашего театра в 1960-е годы – это была попытка вспомнить и восстановить образ в самих себе, так долго уничтожаемый?
– Ну, во-первых, это был глоток свежего воздуха. Умер Сталин. В детях войны, в послевоенном поколении произошел какой-то эмоциональный взрыв. К этому поколению принадлежали и мои родители. Как будто разжалась пружина, которую приходилось сжимать многие годы. Во-вторых, тогда не существовало политики, то есть я имею в виду политика государства была, а политики персонализированной, когда кто-то захотел и пошёл в государственные структуры, – нет. Политикой могли заниматься только определённые люди внутри единственной партии – коммунистической... Сегодня же может быть сколько угодно партий, и человек по собственному желанию может влиять на политику страны, заниматься экономикой, бизнесом, даже банк может открыть. Тогда всё это было недоступно и потому из какого-то свободного сектора пойти и создать что-то можно было только в искусстве. Хотя ясно, что и тут всё не так просто было... Скажем, что-то издать, снять, поставить по собственному желанию невозможно... Те, у кого были печатные пишущие машинки, были зарегистрированы, а если тебя регистрируют, ты автоматически под колпаком. Но люди шли работать в театр… Книга или фильм проходили цензуру изначально, а актёр, если бы захотел, мог сказать со сцены что угодно!
– А что вам говорит сегодняшний день в искусстве? Возможностей стало больше. Можно если не всё, то почти всё, но где качество? Где великие? Фантазия куда-то испарилась...
– Когда можно всё – фантазировать очень трудно. Для меня, во всяком случае. Для фантазии нужны какие-то ограничения. Когда тебе говорят, что вот в этой комнате ты должен поставить спектакль, – это ясно. Параджанов, когда сидел в тюрьме, брал кефирные крышечки с бутылок и выдавливал произведения искусства. Он был ограничен в выразительных средствах ...
Советский кинорежиссер, сценарист и художник Сергей Параджанов. Фото: Рубен Мангасарян / РИА Новости– Выше вы сказали про глоток воздуха, а теперь сами говорите об ограничениях. Творчеству нужны запреты для пользы дела?
– Не совсем так. Если говорить о театре, полузапреты были – да, запреты определённых тем. Да, даже жанры определённые были запрещены. Но всё-таки ещё раз повторюсь: определённая свобода была... Сейчас не всегда понятно, что запрещено, а что разрешено. К тому же тогда в театр приходили люди, мыслящие системно. Они же и создали театр.
– Это кто?
– Начиная с К.С. Станиславского, который дал эти понятия, вышедши из среды купеческой, создавший систему подготовки артиста и подхода к театру. Эти системные люди разбрелись по другим профессиям... В театре сегодня их почти нет. В первую очередь это отражается на режиссуре. Мне возразят: вот прекрасный режиссёр! И этот! И вот тот! Но, к сожалению, эти трое погоды не делают и тенденции не меняют. Кроме того, в профессию с какого-то момента хлынула волна любителей, актёры стали возглавлять театры. Нонсенс! Ну это же совсем другая работа! Хотелось бы больше понимания предмета от людей. принимающих решения. Это чудовищно прежде всего потому, что замечательные артисты, ставшие руководителями, исчезают из актёрской профессии. Представь себе, если скрипка вдруг станет дирижировать оркестром... Во главе театра должен стоять режиссёр, который будет задавать направление, чтобы у театра появилось своё лицо. А сегодня это скорее антрепризное место, где люди закрывают свои творческие гештальты, но не более.
Огромную отрицательную роль, конечно, сыграли 90-е годы. Они выжали страну. Я тогда преподавал в Щуке (Театральный институт им. Б. Щукина. – «Стол»). И вот педагогам на моих глазах стали платить такие мизерные зарплаты, на которые человек существовать просто не может, и если я после занятий шел зарабатывать себе на жизнь, то педагоги старшего поколения просто не могли себе этого позволить – не умели. Они умирали, а на их место приходили другие люди…
– А зритель разве не изменился? Он как будто стал довольствоваться малым.
– Зрителя никогда нельзя обвинять!.. Зритель всегда готов адекватно воспринимать произведение искусства, когда это произведение искусства. Человек так устроен: он всегда должен понимать, зачем, ради чего, он всегда ищет смысл... Но если спектакль ни о чём, если идеи нет...
Сегодня дело прежде всего в катастрофической гуманитарной необразованности и необучености. Нельзя говорить ни о каком постмодернизме, если, как мы знаем, он основан на уже состоявшихся произведениях искусства. А у нас сейчас даже связь времён нарушена. Маленький Станиславский воспитывался на взрослых спектаклях, операх. Цветаева вспоминала, как маленькой смотрела оперу «Евгений Онегин», как плакала, жалела Татьяну. Мы же знали артистов 30-х годов! А сегодня я говорю со студентами о Смоктуновском, а ребята лезут смотреть в гугл: кто это?.. Не говоря уж о том, что нация теряет язык!.. Слов не знают. А в чём тогда борьба за великий русский язык – я не очень понимаю? Почему вышибли всех филологов с телевидения? Сэкономили? Да, потому что наплевать. Когда не будет наплевать, тогда и поговорим о фантазии и прочем. Нужна культурная база начиная со школы.
– Вопрос про всё время возникающие новые угрозы. Сейчас ИИ, клиповое сознание, слабая гуманитарная база и прочие проблемы оставляют зрителя в социальных сетях, а театр воспринимать всё сложнее.
– Я понимаю, к чему ты. В театр ходить будут всегда, потому что это живая энергия. Это самый эмоциональный вид искусства, объединяющий живопись, музыку, костюм, сценографию, игру артиста, и – что самое главное – это всё происходит здесь и сейчас прямо перед зрителем. Человеку это важно – видеть перед собой живого человека.
Фото: Авилов Александр / Агентство «Москва»И даже если не будет гениальных спектаклей – люди будут довольствоваться хорошими, не будет хороших – средними, не будет средних – плохими… Но всё равно в театр они приходить не перестанут. Но если говорить честно, то театром сегодня просто-напросто разучились заниматься, потеряли законы. Для меня какие-то вещи невозможны на сцене, они сразу выбивают из пространства театра. Вся эта документальность, этот выход за рамки: голое тело, выстрел из стартового пистолета и так далее.
– Игры с энергиями сегодня как будто будоражат зрителя больше на телесном чувственном уровне, но добираются ли авторы до души и духа?
– Ты про секс?
– В том числе....
– Ты понимаешь, я не знаю, во что сегодня играют дети. Это важный вопрос, кстати... Я думаю об этом периодически. Но ещё дело в том, что благородство изгоняется из обихода... Такие понятия, как любовь, дружба, верность, непродажность... И получается, что люди, которые относят себя к искусству, просто хотят оправдать своё поведение, отношение к жизни, морали, говоря: ну у всех же так!.. И об этом спектакли делают, фильмы снимают! Удивительно, что вся эта подлость сочетается со взрывом якобы религиозности... Причём в одних и тех же людях. Я уверен, что невозможно создать произведение искусства, исходя из этого мышления...
– Раздвоенность – это бич времени? Или это погоня за рублём?
– Ничто, никакие деньги я не могу сравнить со счастьем от создания хорошего спектакля. Например, ставить в Вахтанговском театре для меня всегда было такой честью, что я сам был готов за это платить. Я родился для этой работы, физиологически создан для этой профессии, я хочу видеть артистов счастливыми, а это является единственным шансом увидеть счастливое лицо зрителя. Не может ничего путного создать на сцене несчастный артист.
– Наоборот, как говорят, художник должен быть несчастным и голодным...
– Он может быть голодным, у него что-то может болеть, но при этом он должен быть счастлив! Счастлив от того, что понимает, что он делает на сцене и ради чего... У меня почти нет амбиций, я абсолютно растворяюсь в спектакле, в актёрах. Если ты не готов любить артиста – не иди в режиссуру. А ведь есть и такие режиссёры, которые ревнуют актёра к успеху. И это вместо сотворчества... Нонсенс! Всё это убивает счастье, жизнь, здоровую конкуренцию...
– Наш разговор – это почти похороны или поминки... искусства. А всё-таки, Михаил Григорьевич, есть ли надежда?
– Думаю, что надежда заключается в том, что должен прийти новый Станиславский: человек системный, одарённый как актёр и режиссёр, финансово независимый, свободный от государственной дотации и не ангажированный. Как и Станиславский в своё время пришёл не в императорский театр... На том, что сегодня мы имеем, не построишь… Нужно начинать заново.
Но есть и вечные вещи, актуальная классика: от «Трёх сестёр» и «На всякого мудреца...» и до современных пьес. Это всё про сегодняшний день. «Три сестры», например, я ставил бы о том, как новый хам разбивает построенный до него хрустальный замок... Наталья и её люди всё меняют... Это спилим, это уберём.... В финале монологи сестёр должны заглушаться звуками «пилы и топора», ударов пылевыбивалок по коврам...