Средние века – хороший пример того, сколь наши представления, расхожие мнения и стереотипы не просто далеки от реальности, но и насколько они устойчивы и до какой степени независимы от знания. По меньшей мере с сотню лет, а по существу и намного ранее историки поколение за поколением рассказывают и показывают, насколько несостоятелен миф о тёмном Средневековье, и уж если к чему это выражение и приложимо, то лишь к первым двум векам, последовавшим за крушением Рима. А дальше, с Каролингов, это уже никак не упадок, а сложное и вместе с тем неуклонное движение, рост и развитие. И знание тех времён, особенно если говорить о временах Высокого Средневековья, никто не решится назвать примитивным, хотя оно нередко и очень сильно отличается от того, что мы ныне считаем знанием. Но такова судьба любого знания. И достаточно хоть ненадолго погрузиться в историю любой дисциплины, чтобы увидеть, что споры прошлого никак не выстраиваются в ту линию, которую предлагает нам краткий обзор «главных этапов», ровно потому, что обзор пишется из какого-то определённого момента, вбирая из прошлого этапы того, что станет современностью, – и потому твёрдо знает, что «относится к делу», а что – странная подробность, пустой ход в сторону, предположение, которое вскоре развеется. А никто из современников ничего подобного не знает – в том числе и те, кто «внесёт решающий вклад», совершит шаги, почитаемые главными, ровно от того, что и вносит, и совершает – в радикально ином контексте.
В конце концов, метафора темноты, как и противоположная и парная к ней метафора света, предполагает наличие или отсутствие чего-то конкретного: это отчасти и объясняет устойчивость образа тёмного Средневековья, столь хорошо сопротивляющегося всем доказательствам противного от исторического знания. Ведь Средние века выступают не просто «другим» – к другому мы зачастую охотно влечёмся хотя бы как экзотическому, – а другим своим, не чужой историей, а частью себя – тем, чем мы перестали быть, но некогда были.
Античность для нас – прекрасный мир, которому мы мечтаем уподобиться – по крайней мере хоть как-то приблизиться к тому, чтобы создавать столь же прекрасные вещи, столь же идеальным образом составлять слова. «Древние» – ещё и конкретизация общечеловеческого образа прекрасного прошлого, совершенства, лежащего в истоке. А вот Средние века – «другое» в тебе, что проще обозначить через недостаток, «недо-», темноту, где путь к себе нынешнему оказывается преодолением прошлого или обретением ранее отсутствующего, ведь в противном случае это становится сложным и непонятным размышлением о перемене, которая столь близка к измене…
«Путеводитель по Средневековью» Энтони Бейла, недавно вышедший в русском переводе в серии «Страдающее Средневековье» (теперь выпускаемой «Альпиной Нон-фикшн»), – ещё одна попытка учёного, обращаясь к широкой публике, развеять предрассудки о Средних веках. Нет, отнюдь не рассказать, что там было «в точности так, как у нас», но и избежать экзотизации и повествования, что они совершенно, радикально иначе видели мир, чем мы.
Обложка книги. Фото: Альпина ПаблишерЭто буквально путеводитель: рассказ о путешественниках Высокого и Позднего Средневековья и о маршрутах, которыми они двигались, что они видели и как описывали увиденное – или как писали об этом в средневековых бедекерах, нередко составлявшихся теми, кто сами не покидали своих келий, считая вполне достаточными странствия по книгам, чтобы к ним прибавлять ещё и перемещение собственного тела. Задолго до первого кругосветного плавания (его если и не ждут, то воображают) рассказывают и о якобы виденных китайских путешественниках, прибывших с запада (ведь восток, если он очень дальний, превращается в свою противоположность).
Разумеется, как и во все времена, к путешествиям подвигало разное – от торгового интереса, надежды путём дальней торговли добыть или преумножить состояние, до понятных странствий воинов: когда вынужденных, а когда и добровольных (впрочем, как то бывает в человеческой жизни, вынужденное от добровольного отличить оказывается далеко не всегда просто, да и начавшееся по доброй воле странствие затем может оказаться вполне подневольным – если, например, всё пошло не так, как замышлялось, и ты пленён и обращён в рабство).
Но самое интересное, на мой взгляд, – это странствия паломников, множества людей, пересекающих огромные расстояния, чтобы дойти до Сантьяго-де-Компостела, Рима – особенно в юбилейный год! – и, конечно, до Иерусалима. А многие будут выстраивать свой собственный Иерусалим и идти уже к нему: так паломничество к Гробу Господню оказывалось возможным и для тех, кто не находил в себе сил добрести до того Иерусалима, что в Палестине.
Святыни и стремление их увидеть – то, что не просто приводит мир в движение, но и соединяет его: единство христианского мира создаётся каждый день в движении монахов и епископов из Рима и в Рим, паломников – к местным святыням, которые в свою очередь напоминают о других, больших. В общности и различии путей, встрече на берегу Атлантики и на пути из Яффы англичанина со шведом, португальца и русского странника. Ведь и великая морская экспедиция, предпринятая династией Мин, – тоже род паломничества, по крайней мере для двух её командиров, китайских мусульман, которые доплывут до Джидды, самой западной точки их странствования, чтобы оттуда уже по суше добраться до Мекки. Величайшая китайская экспедиция окажется одновременно и хаджем, хоть в официальном отчёте путешественники на этот счёт окажутся скупы на подробности.