Первая тут, вторая часть тут.
«Какой богоданный талант. Но какой без принципов и без совести человек»
«Репутация писателя талантливого, но демонстративно аморального и беспринципного преследовала К[атаева] с первых шагов в литературе», – пишет критик и литературовед, главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин. «Какой богоданный талант. Но какой без принципов и без совести человек. Змея как ни повернется, всё блестит», – говорила о Катаеве Мариэтта Шагинян.
В литературном мире многие знают наизусть вот эти строки поэта Бориса Чичибабина:
Я грех свячу тоской.
Мне жалко негодяев –
Как Алексей Толстой
И Валентин Катаев.
Однажды я беседовал в одной социальной сети с известной писательницей и литературоведом. Она утверждала, будто Катаев в годы Большого террора «подписывал все письма». Я начал проверять. Читал все номера «Правды» и «Литературной газеты» за 1937–1938 годы. Может, что и пропустил, но ни в одном номере не нашёл подписи Валентина Катаева под требованием расстрелять врагов народа, «как бешеных собак». А вот его родной брат Евгений Петров в 1938-м написал о «талантливейшем, честнейшем» товарище Ежове, который «работал днём и ночью, задыхаясь в испарениях яда, приготовленного бухариными и ягодами». Юрий Олеша опубликовал в январе 1937-го в «Литературной газете» статью под названием «Фашисты перед судом народа». 25 января 1937 года Союз писателей принял резолюцию под названием «Если враг не сдаётся, его уничтожают». «Прошу присоединить мою подпись к подписям товарищей под резолюцией Президиума Союза Советских Писателей от 25 января 1937 года. Я отсутствовал по болезни, к словам же резолюции нечего добавить», – сообщал Борис Пастернак.
Катаев такую резолюцию не подписал, не присоединился. Более того, он помогал Осипу Мандельштаму. А ведь иные бывшие знакомые, завидев вернувшегося из воронежской ссылки Мандельштама, переходили на другую сторону улицы. Катаев же встретил Осипа Эмильевича и Надежду Яковлевну на вокзале и отвёз их на машине к себе домой, угощал вином из холодильника, который привёз из США Евгений Петров. Катаев помогал Мандельштаму деньгами, устроил ему встречу с Фадеевым. Дружба с Мандельштамом была небезопасна. На Катаева писали доносы. И его тоже могли арестовать.
Заключенный Осип Мандельштам. Фото: Мультимедийный комплекс актуальных искусствТем более что в его «шкафу» висел «скелет», который мог бы погубить и не такого, как Валентин Катаев. Именно 1937-м о Катаеве вспомнил Борис Вершинин, бывший революционный матрос, а теперь комбриг, советский военный атташе в Германии. В журнале он увидел портрет Катаева и заинтересовался, не тот ли это Катаев, что в 1919-м будто бы сдал батарею белым.
Вершинин приехал в Лаврушинский переулок побеседовать с бывшим подчинённым, а потом написал донесение маршалу Ворошилову. Предложил «заинтересоваться личностью Валентина Катаева». Валентина Петровича спасла его счастливая звезда… А вероятнее всего, спас младший брат. Ворошилов дал поручение своему заместителю Льву Мехлису, а Мехлис хорошо знал Евгения Петрова, покровительствовал ему и вовсе не хотел, чтобы его выдвиженец оказался братом врага народа. Так что врагом народа Катаев-старший не стал, счастливо пережив Большой террор.
«Всю свою сознательную жизнь я любил Ленина»
Почему тогда не Петров, не Олеша, не Пастернак, а именно Катаев заслужил дурную репутацию? Репутация его брата была почти безупречной – к ней никакая грязь не приставала. На Пастернака смотрели как на небожителя, которого нельзя судить по человеческим законам. Олеша? Олеша в те годы жил так бедно и так плохо, что ему никто не завидовал – все только жалели его, создавая репутацию несчастного гения. Катаев – совсем другое дело. Он будто специально подчёркивал собственное благополучие, богатство, успех: «…по середине Горького в ЗИМе, как в огромной лакированной комнате, прокатил Катаев… <…> тот самый Катаев, к которому однажды гимназистом я принёс свои стихи в весенний, ясный, с полумесяцем сбоку вечер», – записывал в дневник Юрий Олеша.
В полуголодном 1930-м Катаев поселился в ленинградской гостинице «Астория» и ел там устриц. Это назвали бы сейчас демонстративным потреблением. Кутежи, рестораны, дорогие машины. К тому же он часто бывал груб, остёр на язык. Не ссорился с начальством, но заслужил неприязнь очень многих коллег.
Третья жена Валентина Петровича, Эстер, была похожа на кинозвезду Голливуда, носила роскошные наряды и бриллианты. Катаев подарил ей новенький автомобиль, «синий фордик», который по его заказу Евгений Петров привёз из Америки.
Жил Валентин Петрович в Лаврушинском переулке, в знаменитом и очень престижном писательском доме. Литфонд распорядился предоставить Катаеву дачу в Переделкино, но свободной сразу не нашлось. Валентин Петрович, с разрешения Литфонда, занял дачу Ильи Эренбурга. Тот жил в Париже, и многие считали, что Илья Григорьевич из Парижа в СССР не вернётся. Но он вернулся, однако Катаев с дачи не уехал, а, заручившись поддержкой могущественного писательского начальника Александра Фадеева, свои права на дачу отстоял. Она будет для Валентина Петровича чем-то вроде дворянского имения.
Валентин Катаев на фоне полей в Переделкино, 1972 год. Фото: Государственный музей В. В. МаяковскогоКатаев служил большевистской власти не из идейных, а из вполне меркантильных соображений, и это тоже было заметно его недругам.
«Всю свою сознательную жизнь я любил Ленина», – утверждал бывший белогвардеец. И, должно быть, не без удовольствия отправлялся в Париж, чтобы написать о вожде мировой революции книгу «Маленькая железная дверь в стене», а заодно поужинать в “Café de la Rotonde” на Монпарнасе, – ведь там так любил сидеть Ленин… Катаев одно время готов был продолжать писать о Ленине: «Вероятно, придётся ещё несколько раз побывать в Париже, Лондоне, Брюсселе, в маленьком городке Порник на берегу Бискайского залива, где жил Ленин, а также в деревушке Бонбон, где он отдыхал вместе с Надеждой Константиновной…». При этом в Ульяновск или в Шушенское он почему-то не заезжал.
Однажды, ещё до войны, в редакции газеты «Правда» Катаеву «дали пачку хранившихся в сейфе материалов» о немецкой интервенции в годы Гражданской войны «и попросили срочно, отложив всякую другую работу, написать об этом». Он быстро написал повесть «Я, сын трудового народа», которую в СССР не только много раз печатали, но и дважды экранизировали, а Сергей Прокофьев написал по ней оперу «Семён Котко».
А как же «богоданный талант»? Одно время казалось, что настоящие достижения Катаева остались в прошлом. Виктор Шкловский сравнивал его тетралогию «Волны Чёрного моря» с четырьмя заварками чая: с каждой новой настой был менее крепкий, менее ароматный.
И все же не зря Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова великого поэта, написала о Катаеве: «Из тех, кто был отобран для благополучия, быть может, один Катаев не утратил любви к стихам и чувства литературы». Он это докажет своей мовистской прозой.
Советский Набоков
С 1960-х Катаев начинает писать по-новому. Он сразу всех удивил. Свободная организация текста. Столь же свободные отношения с хронологией. Видимая спонтанность письма. Вместо единого сюжета – россыпь небольших историй с микросюжетами. Набор крохотных новелл… Он назвал эту творческую манеру «мовизм», от французского mauvais – «дурно, плохо». То ли шутка, то ли кокетство. Мовистские вещи написаны превосходно, а их автор знал себе цену. «Святой колодец». «Трава забвения». «Кубик». «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона». «Кладбище в Скулянах». «Алмазный мой венец». «Юношеский роман». Катаева печатал самый престижный советский литературный журнал «Новый мир». После мовистской прозы Катаева стали называть советским Набоковым. И это справедливо.
Из «Юношеского романа»: «Хорошая память – фотография. Плохая – живопись. В конце своей жизни я видел боковую аллею как рисунок углем. В палатке на румынском фронте моя память была ещё безукоризненно свежа, и я видел боковую аллею со всеми подробностями только что спиленных чёрных веток, ещё не убранных с дорожки, покрытой влажным морским гравием, хрустевшим под ногами, как рассыпанная карамель».
Книга Катаева «Уже написан Вертер». Фото: издательство "Панорама"Но самым поразительным сочинением Катаева стала повесть «Уже написан Вертер». Об узниках тюрьмы одесской ЧК. О расстрелах в гараже под звук работающего мотора. О комиссарах, в которых было «нечто троцкое, чернокожаное». Об омерзительном Якове Блюмкине, выведенном в повести под именем Наум Бесстрашный.
Повесть опубликована в июне ещё вполне советского 1980 года. Критики о ней даже писать боялись, но говорили друг с другом. Лазарь Лазарев назвал «Уже написан Вертер» «белогвардейской вещью». Игорь Дедков согласился: «Не антисоветская, никакая другая, а именно белогвардейская».
Автору тогда было уже за восемьдесят. Он был Героем Социалистического Труда, кавалером орденов Ленина (трижды), Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени (дважды), лауреатом Сталинской премии. Его повести «Сын полка» и «Белеет парус одинокий» обязан был читать каждый советской школьник.
Иван Бунин не дожил до мовистской прозы. Но он успел прочитать и оценить «Белеет парус одинокий», самую известную и самую популярную повесть Катаева. Она не о революции 1905 года, но о детстве в прекрасной дореволюционной Одессе, о Чёрном море, о радостях жизни: «Бутылка выстрелила, но не грубо, как стрелял квас, а тоненько, упруго, деликатно. И тотчас прозрачная вода закипела, а из горлышка пошёл лёгкий дымок, действительно распространивший нежнейший аромат самой настоящей фиалки. Гаврик осторожно взял обеими руками, как драгоценность, холодный кипучий стакан и, зажмурившись против солнца, стал пить, чувствуя, как пахучий газ бьёт через горло в нос. Мальчик глотал этот волшебный напиток богачей, и ему казалось, что на его триумф смотрит весь мир: солнце, облака, море, люди, собаки, велосипедисты, деревянные лошадки карусели, кассирша городской купальни…».
Бунин читал повесть жене, Вере Николаевне, и говорил: «Ну кто ещё так может!».