Иезуит Хуан де Мариана (1536–1624) — несомненно, один из самых ярких интеллектуалов Испании за всю ее историю. Фигура Золотого века, автор фундаментальной и авторитетнейшей истории Испании (первое издание вышло в 1592 г. на латинском языке, Historia de rebus Hispaniae, Toledo; впоследствии оно было дополнено, автор сам перевел труд на испанский; еще И. И. Шувалов знакомился с испанской историей по французскому переводу этого труда).
…Заглавие другого его произведения, De rege et regis institutione, может пониматься двояко — слово institutio означает и наставление, и учреждение, и потому являются правильными оба варианта — «О царе и воспитании царя» и «О царе и учреждении царя» (или о короле, что одно и то же; для обоих есть содержательные основания, и оба встречались нам у разных переводчиков). Оно была знаменито тем, что парламент Сорбонны приговорил его к сожжению за оправдание цареубийства. Но нас интересует не эта тема, а образовательная; ей посвящена вторая книга. Две главы из нее мы предлагаем читателю.
…В свое время я повесил портрет Хуана де Марианы над рабочим столом, чтобы он глядел на меня и постоянно упрекал: «Леша, Леша, почему ты меня не переводишь?» Эта публикация — отчасти ответ на тот немой упрек.
Книга II. Глава VI. О словесности
Упражнять тело, укреплять силы и здоровье частыми трудами, питать мужество и отвагу, различными состязаниями удалять страх перед опасностями надлежит, однакоже, таким образом, чтобы менее всего тем временем пренебрегалось попечение о душе; забота о ней должна быть тем больше, чем в более превосходных условиях находится душа. Мы ведь и воспитанию собственных детей уделяем больше внимания, чем воспитанию рабов. О благородных конях и быках для пахоты мы больше заботимся, чем о домашних собаках. Цену каждой вещи определяет ее благородство или полезность.
В человеке нет ничего превосходнее ума; мы добиваемся большего разумом, нежели силами. Стало быть, в мальчика-государя с самого детства наставления благочестия и святейшей религиин ужно не вливать, а потихоньку цедить: чтобы не было как у сосуда с узким горлышком, который не вмещает наливаемую жидкость. Но пусть он видит те примеры добродетелей среди слуг и домашних, слышит те жизненные наставления, которые засядут на всю жизнь в цепкой памяти. Говорят, что французская королева Бланка, испанка по происхождению, так воспитала с самого детства своего сына Людовика, что он предпочитал погибнуть, нежели задумать злодеяние, и нет ничего удивительного, что получивший это воспитание потомок стал святым.
Бланка Кастильская. Фото: общественное достояниеТочно то же самое всеми своими речами в нежные годы внушала мать благороднейшему государю герцогу де Монпасье, который еще несколько лет тому назад был жив во Франции. Это я слышал от него самого. Значит, мальчик, хотя бы и с незрелым умом, должен понимать: есть на небесах божество, по чьей воле управляются земные края; с ним не могут состязаться силами и могуществом даже и величайшие императоры и короли. Следует повиноваться его воле. Наставления, которые он дал людям, — пусть он их выслушает и хорошенько запомнит. Пусть в душе зажгутся огоньки славы, — не тщетной, но прочной. Пусть его обучат, каков блеск добродетелей, как отвратительны пороки. Пусть в его присутствии рассуждают о красоте добродетели, об уродстве пороков, о будущей жизни, о бессмертии, о наградах и наказаниях, уготованных людям за образ их жизни. Пока пройдут первые годы, он должен приобщиться к тем искусствам, с которыми, если он усвоит их в нежном возрасте, с большей готовностью в более зрелые годы приступит к более важному.
Когда ему исполнится семь лет, пусть к нему придет учитель грамоты, о котором я хотел бы, чтоб он был равен величайшим философам. Ведь, пусть государь и не вышел за рамки посредственного в своей образованности, наставник при нем должен быть с блистательной репутацией учености. Так много удобнее мы достигнем желательного и необходимого. Это будет нечто вроде кратчайшего обзора. Несомненно, наставник должен быть ученым и красноречивым, с порядочными нравами, чтобы он наставлял мальчика в наилучших искусствах и науках и воспитывал к наилучшему исполнению обязанностей государя и правителя. Я хвалю Филиппа Македонского, который, после рождения сына Александра, придал такую важность его воспитанию, что написал Аристотелю, — какой это был великий философ по тем временам! — что он не столь благодарен бессмертным богам за сына, рожденного от Олимпиады, сколько за то, что произвел его на свет в то время, в какое тот мог его наставить в наилучших искусствах. И не только написал, но и осуществил на деле. И Александр вышел таким из школы Аристотеля, что о нем должно поверить — он наложил ярмо своей власти на весь мир, дал законы и должностных лиц многим и даже бесчисленным племенам; он отнял у них прежний зверский нрав и привел их к человечности. Резкую и порывистую природу этого выдающегося человека, удивительным образом распаленную стремлением к славе, смягчило учение. Но то, что он наполнил весь мир славой своего имени, должно отнести к благоразумию его учителя, а то, что он проявил многие признаки бешенства и безумия и всегда он был выше на войне, чем после победы, объясняется резким его характером; если бы не было скромности, такой характер надо называть яростью, а не доблестью. В обуздании похоти, — а эта страсть пробуждается в годы, следующие за отрочеством, — большое пособие оказывает словесность. Такое наслаждение испытывает кормящаяся познанием вещей душа, что она не чувствует ни скуки от труда, ни приманок зовущих ее в сторону удовольствий.
Итак, поэты поступили мудро, — в то время как они подчинили царству Венеры всех прочих богов, они не пожелали, чтобы она или Купидон приобрели какую-либо власть над Минервой и над музами, покровительницами [такого рода] занятий. Было бы слишком долго перечислять все по отдельности. Но что, в конце концов, иное, кроме занятий словесностью, может наложить узду на безрассудство, жадность, честолюбие, — и на все постыдное вместе взятое? Откуда ведь можно будет — часто слушая и читая — почерпнуть в достаточном числе примеры, нужные для образования души в истинных добродетелях. Итак, первоосновы образованности следует заложить со всей тщательностью. Пусть мальчик научится с легкостью читать любое письмо, не только изящное, но также исковерканное и шатающееся. Пусть он познакомится с буквосочетаниями и сокращениями, чтобы у него не было постоянной потребности в чужой помощи, чтобы прочесть письма и деловые формуляры, которые ему несут со всех сторон. Это зачастую могло бы быть полезно для сохранения тайн. Он должен научиться писать не таким небрежным почерком, как обычно пишут сыновья знатных людей, но изящно и искусно, и тем свободнее и с меньшим трудом, что это ему понадобится в течение всей жизни. И хотя это и кажется пустяком, наставник должен приложить к тому много труда и старания, советуясь, если в том будет нужда, с опытными в сем деле людьми и даже иногда прибегая к чужой помощи, чтобы успех отвечал усилиям и не обманулась надежда, которую возлагают граждане на воспитание государя.
Александр Македонский. Фото: общественное достояниеПервоначала грамматики не следует перегружать неуместными тонкостями, свойственными занимающимся этой наукой (так можно будет избавиться от скуки и медленности); убрав бессмысленные наставления, можно избавиться от бесполезного труда, а нужный станет легче от любезности учителя и сладости похвал. Больше всего труда надлежит тратить на объяснение авторов, на письменное и устное изъяснение; используемый каким-либо образом ежедневно латинский язык пусть станет привычным, как родной, благодаря скорее таким упражнениям, чем множеству наставников. Из историков, полагаю, для объяснения мальчику нужно выбрать Цезаря, Саллюстия, Ливия; как тех, кто благоразумен в изложении исторических деяний и способен осветить обилием блестящих сентенций изящество римской речи.
Когда занятия дадут значимый результат и возрастет опытность, пусть к ним прибавится Тацит, со своей взъерошенной и колючей, но меткой речью, скрывающий под ней сокровище великой значимости, — мысли государей, искусные козни двора. [У него] будет возможность увидеть в чужих бедах и опасностях, словно в зеркале, подобие наших обстоятельств. Это подходящий автор, которого никогда не должны выпускать из рук ни государи, ни придворные, которого они должны листать денно и нощно. Пусть он не отвращается и от поэтов. Пусть он научится восхищаться талантом Виргилия, важностью и изяществом его речи, сентенциями и остроумием Горация, его изощренностью. Пусть доступа к государю, к его глазам и ушам будут лишены только те, кто развращает нравы упоминанием самых отвратительных вещей, наглые, непристойные, изнеженные, сколько бы ни было в них изящества и сладости. Число их весьма велико, и если подставлять им уши, это сущая погибель. В души вливается отрава похотливых стихов и, с приправой сладости и изящества, прежде приносит гибель, чем можно применить лекарство.
Поэтому если нужно убирать с глаз юношества живописные произведения, которые своей мерзостью возбуждают похоть, в соответствии с наставлениями великих философов, то что мы будем думать о похотливых стихах? Поэма — некоторая живая картина, с намного большей побудительной силой, чем все картины превосходных живописцев. Итак, все поэты, которые выражают нечто постыдное, должны быть изгнаны не только от двора, но — я на этом настаиваю — вообще из пределов отечества, как зловредная чума, губительная для нравов, предназначенная для совращения душ. О произведениях Цицерона и говорить не нужно. Самое дело подсказывает, что он не только стал отцом римского изобилия, но и оставил потомству спасительные наставления об управлении государством. Его книги о государстве погибли; но в других писаниях осталось множество полезнейших наставлений о ведении дел, — отдельно отмечу письмо к брату Квинту, которое начинается со слов Etsi non dubitabam, — в этом жанре оно замечательно вроде большой записки.
Пусть мальчик постарается подражать изяществу и серьезности этих писателей. И как в любой области жизни, так и в занятиях пусть он стремится к вершине. Так ведь он достигнет большей высоты, чем если бы, отчаявшись достигнуть большего, он остановился бы на чем-то посредственном. Пусть он пишет много и многое, письма, речи; если хватит таланта и досуга, пусть пишет и стихи. Пусть он учится все разделать по колонам и запятыми, употреблять в нужных местах большие буквы. В этом искусстве ничем не должно пренебрегать, что не могло бы быть исправлено в последующие годы. Пусть он из латинского [текста] делает испанский, из испанского — латинский. Это упражнение будет иметь большой смысл для того, чтобы достичь легкости во владении тем и другим языком. Пусть его речь будет выражена красиво, с чем нужно основательно свыкнуться. Он должен овладеть множеством прекраснейших слов, способностью к сочинению и к фигурам, не изысканным, но таким, которые сами собой истекают из сокровищницы ума; он будет совершенно сообразоваться с примером древнего изящества и важности, как на письме, так и в речи.
Цицерон. Фото: общественное достояниеМне кажется желательным, чтобы, не довольствуясь одним только письмом, он слушал и тех, кто будет говорить на латыни в его присутствии; нужно с охотой участвовать в ученых беседах. Нужно нередко и немало говорить со сверстниками. Таким образом, безусловно, появится возможность листать книги по древней истории, понимать иностранных ораторов, которые говорят по большей части на латыни, давать ответы — в немногих словах, но отборных и важных.
Мы не считаем, однако, желательным уморить государя учебою: но защиту от этого легко соорудить, если учитель позаботится, чтоб от частого употребления латинский язык стал домашним и как бы родным. Думаю, желательно, чтобы для этого дела было немало товарищей по занятиям; я не одобряю, чтобы он учился словесности в одиночестве, либо с немногими. Лучше пусть привыкает с раннего возраста общаться с многими, не страшиться человеческого суда; не нужно, чтоб ему непременно пришлось, когда из тени его выведут на свет Божий, страдать близорукостью и спотыкаться. Если обучать его в одиночестве, он выучит то, в чем будут наставлять его самого; в школе — то, что и другим. Пусть он ежедневно выслушивает, как много вещей одобряются, много — подвергаются исправлению. Ему пойдет на пользу, когда кого-то будут бранить за лень или хвалить за усердие. Похвала возбудит состязание. Он сделает вывод, что постыдно уступать равному, прекрасно превзойти старших. Все это распаляет души, и пусть само по себе соперничество — порок, как изящно говорит Фабий, часто оно, однако, становится причиной добродетелей. Веррий Флакк, которого Август выбрал в наставники внукам, переселился во дворец со всей школой, как пишет Светоний.
Не подобает, чтобы государя секли, это отвратительно и по-рабски; но будет полезно, если он услышит, как других порицают словесно, а иногда и налагая удары. На чужих ошибках он станет и сам осторожнее и опытнее. Много будет пользы, если из этих товарищей один-другой будут много опытнее в разговорах на латинском языке. Если они получат повеление делать это во всем своем повседневном общении, то будет чрезвычайно важно, чтобы латинский язык стал для мальчика привычным и свойственным, словно родной. Усердие в этом деле принесет безумную пользу. Затем пусть господствует убеждение, что государю вполне подобает словесность; для управления делами великая опора и немалое пособие, что остальная часть жизни будет добродетельной, если это подготовлено изучением словесности, предпринятом в раннем возрасте. Правда, мы знаем, что в Испании великие государи не уделяли в раннем детстве никакого внимания словесности или уделяли весьма малое; таков на свежей памяти был Фердинанд, по прозвищу Католик, вечно славный государь, который изгнал мавров изо всей Испании и подчинил своей власти многие племена. Но он, если бы к своим превосходным качествам прибавил знание словесности, был бы намного более великим и славным. Его дядя по отцовской линии Альфонс, король арагонский и неаполитанский, светоч и вечное украшение испанского племени, когда услышал от одного испанского короля, что словесность не подобает государю, правильно и благоразумно ответил: это слова не короля, а быка. Сам он ценил словесность, настолько полагаясь на людей с выдающейся образованностью, что в преклонных годах пожелал омолодиться с их помощью. Он был в тесной дружбе с… людьми, заслужившими бессмертную славу…
Глава VIII. О прочих искусствах
Пройдя поприще юного возраста, заложив в добрый час основы латинского языка, нужно подумать о прочих благородных науках, более всего подобающих королевскому достоинству. Будет прилично наставлять государя во всех таких, если будет достаточно досуга, если небеса дадут довольно телесных сил и дарований, подкрепленных с детского возраста наилучшим воспитанием. Чем выше место, тем более надлежит заботиться, чтобы он приступил к государственным делам во всеоружии этих средств и украшений, чтобы подданные смотрели на него как на божество, превышающее условия смертных. Мы не желаем, чтобы государь по обычаю софистов требовал в собрании вопросов или обсуждал любой предложенный предмет; и не подобает тратить много времени в тени и в досугах, посвященных словесности тому, от кого зависит общественное благо и на чьих плечах лежит бремя столь важных дел. Но если он завершит цикл этих наук таким образом, что не будет сверх меры останавливаться ни на какой из них по отдельности, но отведает только их основные положения вкратце, вне сомнения из этого вырастет нечто выдающееся и славное.
Подобно тому как те, кто отправляется в путешествие, чтобы познакомиться с нравами и учреждениями множества людей, задерживаются в любом городе настолько, чтобы было довольно для приобретения благоразумия из опыта во многих делах и познания их — не иначе и государю нужно взять столько от каждого искусства, сколько можно для извлечения пользы в приобретении добродетели и научении царской мудрости. Если же гнаться за всеми мелочами и тонкостями, учению не будет ни конца ни края; если же познание определить пользой, от такого подхода получится немалый плод; он оставит другим, у кого более досуга, заботу об их более точном изучении и занятия ими. Он не должен состязаться с Хрисиппом, которого хвалили за то, что часто, погруженный в свои занятия, он получал от них такое наслаждение, что, будто вне себя, забывал о пище и питье. Также и с Архимедом из Сиракуз, который так был поглощен линиями, которые чертил на песке, что прежде принял телом вражеский меч, чем заметил, что враги грабят и опустошают его прекраснейший город. Эта вещь достойна известности во все века, но для частных лиц; для государя подобное рвение было бы постыднейшим делом. Не всем и не все подходит.
Картина Доменико Фетти «Архимед». Фото: общественное достояниеНе станет он подражать даже и безумию короля Альфонса, по прозвищу Мудрый: есть молва, что он, возгордившись высоким мнением о своей мудрости, обвинял промысел божий за строение человеческого тела; и божество отомстило за эти глупые слова непрерывными бедствиями до самой смерти. Он отвергнет образ мысли Генриха Вилленского (Энрике Вилленский, или Энрике Арагонский, по прозвищу Некромант или Астролог (1384–1434). Страдал подагрой, которая позволяла ему двигаться лишь с трудом. Умер от болезни), который дошел до того в своем стремлении к образованности, что не воздержался и от магических обрядов; за это следует бесславие со стороны людей и казнь от божества. Итак, хотя и тот и другой по видимости были мудрыми, ни один из них не был достаточно осторожен.
Стало быть, государю следует преподавать благородные науки — все или в большинстве — разумным путем и в сжатом виде, пространности следует избегать. И прежде всего следует употребить много труда и усердия на реторику, которую мы называем искусством учиться; в ней заключается многое, что и украшает, и защищает государство во всех его частях. Весьма славное дело — когда те дары, которые отличают нас от животных, разум и речь, своими достоинствами высоко возносят нас и над другими людьми, и это — похвала, свойственная великим государям.
На каких основаниях можно допустить, чтобы короли, которые должны превосходить славой и блеском своей жизни все, при чьих дворах не должно появляться ничего, не отмеченного чистотой и изяществом, сами говорили бы необработанной и неукрашенной речью? Можно ли сравнить с красотой красноречия яркость пурпура, сияние золота и самоцветов? Что может быть блистательнее, чем речь, снабженная яркими словами и вспышками сентенций? Надлежит, чтобы был сиятелен во всем тот, кто всему должен придавать сияние. Нужно, чтобы он украсил душу изучением наук и добродетелями. Из души, снабженной этими средствами, и речь может политься во всем блеске. Кроме того, это свойство имеет невероятную силу для привлечения подданных и для того. чтобы направить их волю в какую ему угодно сторону.
Без этой опоры чем была бы его власть? государь ведь правит подданными не как рабами, но как свободными, и их не столько следует заставлять страхом и угрозами, сколько воспламенять разъяснением общей пользы, чтобы они делали то, что нужно, с большим рвением и душевным пылом и не допускали, чтобы кто-то превзошел их усердием и старанием. Государь, которому мешает отсутствие ораторских дарований, как может речью распалить воинов идти на бой, что является достоянием великих вождей, или как в мирные дни убедить граждан, чтобы они объединились в заботе о благе государства, чтобы их сплотили согласие и общественные узы? Мы знаем, что для многих государей красноречие было спасительным; напротив того, его отсутствие погубило немалое их число. Древние имели это в виду, изображая Геркулеса Кельтского, как он тянет к себе множество на цепях, идущих из его уст к ушам каждого по отдельности, то есть силой и обилием красноречия.
И, чтоб не обращаться к иностранным примерам, что предало Хуана, первого этого имени короля Кастилии, превратностям фортуны и вовлекло во многие бедствия, если не то обстоятельство, что многие граждане отвернулись от него по недостатку красноречия, лузитанцы, властью над которыми он надеялся овладеть, были оскорблены, — этот недостаток возник от некоторой косности ума, но он по большей части мог быть устранен в нежном возрасте. По мере дел приходит способность к словам и речам. Государи не могут оказывать благодеяния всем, в публичном или частном порядке, разве только с полным истощением казны. Нужно стараться, чтобы заручиться волей подданных, стремлением споспешествовать государю и иметь заслуги перед ним, и природа дала широкую возможность добиться этого любезными словами. Опытности в этом деле, по моему мнению, можно достичь, опираясь на краткие наставления, но часто упражняясь в нем.
Хуан I Кастильский. Фото: общественное достояниеМне кажется, что красноречие по своим возможностям — вещь превосходнейшая, а как искусство — не слишком трудоемкая. Затем, я настаивал бы, чтобы государь упражнялся в том искусстве, которое объясняет вещи через их определения, разделяет на части, подтверждает доказательствами; а также остро подмечает в любом обсуждении, что истинно, что ложно, что вероятно, что нелепо — в диалектике, названной так потому, что она предоставляет возможность обсуждения. Не следует подражать неуместной болтливости софистов, вопиять среди ровесников; это противоречило бы королевскому достоинству, искренности и простоте; он должен научиться в рассуждениях отличать истинное от ложного, проливать свет на темные вещи, возвращать лад и порядок спутанному, отвергать обманы и суету, подтверждать свои мнения весомыми доводами, ускользать от доводов соперника; и все это в высшей степени спасительно.
Что более соответствует королевскому долгу, чье свойство — преследовать обман ненавистью, пещись об истине изо всех сил и возможностей, нежели эта наука, которая противостоит обману и лжи, тщательно ищет правду во всех сторонах жизни? Громе того, цель короля должна заключаться в том, чтобы живущее под его властью были блаженны; но способ жить в блаженстве во всей своей полноте заключается в истинных благах; неблагоразумие же можно обмануть видимостью благ и бедой. Стало быть, он должен почитать диалектику и заниматься ею: это ее обычай отличать от истины обманчивую видимость истины, раскрывать всю ложь и обман в речах, противостоять козням софистов и во всех обсуждениях идти прямо к цели. Кроме того, диалектика — основание красноречия. Ведь по справедливости цель речи — вызвать к себе доверие.
Доверие же возникает из-за веских доводов и обилия примеров; их истоки и расположение показывает диалектика, — каким способом нужно рассматривать примеры, сплетать доводы, какие нужно делать выводы, так что по большей части без этой опоры любая речь будет вялой и слабой. Она же споспешествует всем наукам, которые идут путем разума, пойдет ли речь о природе вещей или о Боге и небесном. Наконец, она изощряет разум и побуждает к тонкому рассмотрению всех вещей и различий между ними, нужно ли заниматься другими искусствами или учредить государство и благоразумно управлять им. Среди математических дисциплин, которые и сами числятся благородными искусствами, знатностью и достоверностью превосходят все геометрия и арифметика; а польза от них весьма обширна. Для измерения полей, для расположения деревьев в шахматном порядке, для постройки жилищ и возведения укреплений по всем правилам служит геометрия. Кто смог бы без пособия этой науки перекрыть во время войны реки срочно возведенными мостами, соорудить осадные навесы и щиты, привести в действие боевую артиллерию?
Кроме того, среди искусств, создающих изящество жизни, господствуют изобразительное, скульптурное, ювелирное. Прекрасная же вещь от безобразной отличается не чем иным, как тем, что у прекрасной вещи в силу некоей гармонии все части сводятся к единой мере, уродство же несогласно с самим собой и внутренне противоречиво. Создавать все это — дело мастеров; государь пусть пользуется их трудами. как придется; однако если он сможет сам судить от каждом из них, это будет ему большим подспорьем и для душевных удовольствий, так и для определения, что целесообразно. Однако не должно быть того, чтобы время, необходимоке для государственных дел, тратилось на эти изящные занятия; пусть досуг будет особо, а дело — особо. Без науки о счете как он выяснит численность войска на войне? в каком порядке расположит лагерь? или каким способом выстроит армию в боевой порядок в соответствии с ее числом, укрепит резервами? Как он будет давать и распределять награды по заслугам? справедливость и право во многом заключаются в наградах, раздаваемых в нужном числе и размере. И поддержание постоянства права не может обойтись без вычислений. Ведь как в мирные дни может установить разумный порядок налогов тот, кто совершенно не умеет считать?
Как отец семейства не в состоянии исполнять свои обязанности, если он не обращает пристальное внимание на семейное имущество, понимая, какого дохода ему будет достаточно, какие расходы нужны, если он не умеет соотносить полученное с потраченным так и король, если не исследует, как и в каком количестве взимаются подати, все время будет спотыкаться, столкнется с недостатком денег в самый разгар приготовлений из-за скудости, даст свыше заслуг и откажет в том, что можно было бы уступить. И несправедливо, чтобы то, что должно потратить на оборону государства, было использовано для частных нужд или бесполезную пышность и ушло на пустяки, либо чтобы казенные средства предназначались для роста достояния и могущества немногих.
Стало быть, необходимо, чтобы король был бдителен в налогообложении и в наблюдении за состоянием казначейства; он должен понимать, что казенные деньги — не его, но только вверены ему, чтобы он тратил их ради народного блага. Как благоразумно и благочестиво поступил французский король Св. Людовик, когда Роберт Сорбона, бывший его исповедником, просил некоторую часть средств на построение Сорбонского коллегия, который он учредил в Париже, дав ему свое имя, и который знаменит во всем свете: он сначала велел поразмыслить и установить, сообщив дело иным ученым мужам, сколько можно израсходовать на это дело по божественным законам. Такая скромность достойна вечной славы. Тот, кто робеет истратить деньги на благочестивое дело наобум и не рассудив, насколько, как вы полагаете, был осторожен, когда придворные требовали что-нибудь для светских польз? повсюду ли он будет расточительствовать, не щадя трудов и издержек?
Робер де Сорбон. Фото: общественное достояниеНаконец, следует сказать и о той науке, которая созерцает звезды. Допустим ли мы, чтобы государь был отлучен от столь славного знания? Из созерцания небес проистекает немалая польза; чем выше устремляется душа, тем она умереннее и тем лучше согласуется с собой во всех жизненных обстоятельствах. Ведь тот, кто странствует душой по пространству небесных явлений, презирает все, что на земле кажется великим; и тот. кто внимательно наблюдает за определенным ходом светил, легко поднимается до постижения божественной мудрости.
Каково могущество Бога, откуда вышла такая громада, с какой добротой он позаботился о человеческом роде, когда мы видим, что все, что есть на небесах, служит нашей пользе? Так душа воспринимает благочестие и почтение к святой религии, утверждается ее убеждение в существовании божества, которым устроена и управляется вся природа. Подними очи к небу, посмотри на небо, как широко оно простирается, как оно неизменно вращается в вечности. Год создает кругообращение солнца, месяц — луны. Смотри, как чередование тьмы и света равномерно и во всех частях разделяют все время; так попеременно чередуется пора труда и покоя. Однако в мои намерения не входило рассуждать в данном месте о столь великом деле. Более подробно рассказывать о звездах предоставим астрологам; это звезды пусть служат мореплаванию, определяют время пахоты, сева, жатвы. Достаточно будет прибавить следующее: необходимыми представляются начала этой науки до такой степени, чтобы государь знал небесные пояса, промежутки между провинциями из географических сведений и описаний областей, это необходимо для того, чтобы управлять столь пространной империей. Он не раз споткнулся бы самым постыдным образом из-за незнания этих вещей, что легко показать на множестве примеров.
Но в особенности полезно для исторического знакомства с деяниями предков, для описания областей, чтобы был добавлен подсчет времени через некоторые промежутки; мы называем его хронографией — чтобы с ее помощью память, получив опору в местах и картинах, легче удержала отдельные примеры и исходы событий. Не стоит даже и говорить, какая в этом опора для обретения благоразумия. «История — свидетельница времен, свет истины, жизнь памяти, наставница жизни, вестница древности», как изящно говорит Цицерон (De orat. II, 9, 36.) Известно также, что лишь немногие одним рассудком отличают честное от худшего, полезное от вредного; намного большая часть людей учится тому, что нужно делать, а чего во всей жизни следует избегать, получив наставление на исходах событий, на чужих примерах — а это в достатке дает история. Стало быть, пусть государь состарится, читая исторические сочинения. Пусть он долго листает иностранные и наши летописи: там он найдет многие деяния добрых государей, чему захочет подражать, и напротив — многое, чего следует избегать.
Пусть он увидит на многих примерах начало тирании, середину, исход и тяжесть падения. За немногие годы он усвоит, что было доказано на опыте стольких столетий, скреплено сочинениями мудрецов и вечными памятниками. За трудноусвояемой наукой последует опыт: он увидит, что исход будет соответствовать жизни и поступкам. Если преступления и сойдут безнаказанно в настоящем времени, они будут искуплены ненавистью потомства и вечным позором, и глупо думать, что могущество в настоящем времени может погасить память следующих веков. Когда придворные говорят приятное для слуха, остальные не смеют и пикнуть, тем больше потребность у него будет в чтении. Он увидит в жизнеописаниях прежних государей, будто в зеркале, свои нравы, иногда достохвальные, чаще порицаемые. Это для государя единственный способ исцелить его болезни и неопытность. Пусть таков будет величайший плод от познания истории. Некий флейтист наказывал ученикам слушать не только лучших флейтистов, но и неумелых, чтобы, выслушивая то и другое, они изучали, чему нужно следовать, а чего избегать.