Открытие выставки было назначено на полдень 10 декабря 1910 года, но до последнего момента одна стена в художественном салоне в доме Р.Б. Левинсона, что на Большой Дмитровке в Москве, оставалась пустой. Вернее, не совсем пустой – её забронировал художник Илья Машков для своей ещё не написанной картины, над которой он начал работать вместе со своим приятелем Петром Кончаловским.
Конечно, просьбу Машкова выполнили – пожалуй, из всей компании художников, решивших выставить свои полотна в салоне Левинсона, Илья Иванович был самым именитым.
Он уже жил в Европе и выставлялся на Осеннем салоне в Париже, участвовал в авангардных выставках в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве и других российских городах. Более того, у Машкова уже была своя рисовальная школа в Москве и наработанное реноме западника и «сезаниста», то есть подражателя Поля Сезанна.
9 декабря к дому подкатил ломовой извозчик с грузчиками, которые внесли огромную – два метра на два метра! – картину в роскошной «купеческой» раме с золочёными ананасами и кистями винограда.
Но куда больше шокировало содержание картины – автопортрет Машкова и портрет Кончаловского, изображенных в виде мускулистых атлетов – французских борцов.
А в те годы, стоит напомнить, не было популярнее в народе зрелища, чем французская борьба, которая была чем-то средним между классической греко-римской борьбой и современным американским рестлингом, то есть, по сути, балаганным шоу на потребу толпы. Собственно, все бои французской борьбы и проходили в цирке – во втором отделении. Сразу после акробатов, фокусников и дрессированных мартышек.
Это с одной стороны. Но был и серьёзный спорт: вся страна была буквально увешана портретами таких русских богатырей, как Иван Поддубный, Иван Заикин, Николай Орлов и Александр Петров, которые в 1908 году приняли участие в Олимпийских играх в Лондоне и завоевали все золотые и серебряные медали. А Поддубный в том же году в пятый раз завоевал звание чемпиона мира по французской борьбе на турнире в «Казино де Пари».
А все дамы сходили тогда с ума по красавцу Максу Линдеру – как раз в то время в российском прокате шла лента «Макс занимается борьбой».
Причём Машков вовсе не был первым живописцем, кто поднял тему популярности французской борьбы. На той же выставке в салоне Левинсона уже были выставлены две картины про борцов. Так, Михаил Ларионов написал «Портрет атлета» («В.Д. Бурлюк»), а его жена Наталия Гончарова подготовила «Борцов» – схватку двух обезличенных гигантов.
Картина Наталии Гончаровой «Борцы». Фото: Русский музейНо вот только Машков и Кончаловский сидели вовсе не в борцовской гримёрке, а как бы в «художественной гостиной», где каждая деталь имела своё значение и звучание. В руках у Машкова была скрипка – в картинах фламандских мастеров натюрморта (натюрморт был любимым жанром Машкова) этот музыкальный инструмент был символом перемен и быстротечности жизни. В овальных рамах на стенах – натюрморты, которые оказались замаскированными портретами жён, отказавшихся позировать для этого безобразия. На полке – книги с программными названиями: «Джотто», «Сезанн», «Искусства», «Египет. Греция. Италия», Библия. Слева – фортепиано с нотами Corrida de toros con Ricardo Torres «Bombita II». Это был кассовый хит того времени – фильм про испанского тореадора Рикардо Торреса Рейна, известного как Бомбита Второй. Разумеется, «саундтрек» этого фильма был чем-то вроде знака для посвящённых в современную музыку, которую в приличных гостиных никогда не играли. На столе справа – чайный сервиз и бутылка «чего-то покрепче».
То есть два атлета – Машков и Кончаловский – бросили вызов всей художественной моде сразу.
* * *
Вообще союз этих молодых людей был удивителен сам по себе.
Пётр Кончаловский родился в семье известного издателя. И с детства он варился в мире столичной богемы, был знаком с Врубелем, Серовым, Левитаном, Репиным. Его женой была Ольга Васильевна Сурикова – дочь знаменитого русского живописца Василия Сурикова, перед которым Кончаловский просто благоговел. И без одобрения супруги ни одна картина Кончаловского не могла попасть на глаза публике.
А вот Илья Машков родился в семье крестьян – в станице Михайловской-на-Дону (сейчас это Волгоградская область). Его родители занимались мелкой торговлей – выращивали и продавали фрукты и овощи. Будущий художник был старшим из девяти детей.
Художник Илья Машков. Фото: Borisoglebsk History and Art MuseumКогда Машкову было девять лет, его отдали в приходское училище. Об учебе он вспоминал так: «С Законом Божьим шло “тихо”. Плохо обстояло и с арифметикой. Особенно хорошо давалось чистописание». Но больше всего Илья любил рисовать. Он копировал лубочные картинки и иконы, а однажды даже попытался повторить портрет генерала Михаила Скобелева по репродукции.
Тем не менее родители настаивали, чтобы сын пошёл по торговой стезе. И его отдали в ученики к дяде, который держал лавку в соседнем городе Борисоглебске. Машков выполнял мелкие поручения: убирал помещение, переписывал документы и рисовал вывески. Однажды его работы увидел художник Николай Евсеев, который тогда жил в Борисоглебске. Он стал заниматься с Ильёй Машковым. А ещё Евсеев посоветовал ему поехать в Москву и поступить в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.
Так Илья и сделал. Его зачислили в художественное отделение, на котором преподавали Валентин Серов, Константин Коровин, Аполлинарий Васнецов. И уже на втором курсе он стал одним из лучших студентов училища. А к весне 1903 года и сам начал давать частные уроки. А затем – под влиянием первой русской революции – Машков бросил учёбу. Он вспоминал: «Совокупности политических идей, царивших в студенческой среде, я, конечно, не понимал, а тянулся скорее к ним бессознательно, как тянется ребёнок к цветку, который он едва научился распознавать… Студенческие сходки, демонстрации – “бунты”, как называли это в простонародии, – привлекали большей частью молодёжь университета, консерватории и нашего училища…».
Ещё он женился на итальянской подданной Софии Стефановне Аренцвари, сестре своего однокурсника Виктора.
Быт и революционные споры закрутили его с головой – до самого 1907 года Машков не писал картин. В своих воспоминаниях это время художник назвал «трёхлетием без живописи». В эти годы он много преподавал и даже открыл собственную мастерскую, в которой готовил учеников к поступлению в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Затем он побывал за границей – во Франции, Италии, Испании, Германии и Великобритании.
В Париже живописец познакомился и подружился с художником Петром Кончаловским, который так же был без ума от современой французский живописи, увлекался фовизмом, творчеством Сезанна и Анри Матисса.
Но Кончаловский и Машков пошли дальше французов, привнеся в рисунок русскую лубочную красочность и сочность купеческого стиля. У французских художников таких красок просто не было.
* * *
По воспоминаниям художника Аристарха Лентулова, художники встретили это полотно «захлебываясь, сюсюкая, в исступлении».
Хватало и недовольных, которым вдруг стало ясно, что Машков и Кончаловский сразу убрали всех конкурентов. Речь о Михаиле Ларионове, который в расчёте на скандал предоставил для экспозиции цикл картин «Солдаты», написанный по мотивам его личных впечатлений: осенью 1910 года Ларионова призвали на военную службу в Кремлёвские казармы, а затем отправили в лагеря на Ходынском поле. Этот опыт обыденного скучного и грубоватого армейского быта лёг в основу его нарочито примитивного стиля.
Картина Михаила Ларионова «Купающиеся солдаты». Фото: Государственная Третьяковская галереяНо все опасения братьев по цеху оказались напрасными.
Скандалов хватило на всех: выставка шокировала вся целиком, как и задумывалось.
В газете «Петербургский листок» писали: «Всё, что выставлено, нельзя даже считать художественными произведениями – это просто испорченные куски полотна, замазанные красочной грязью».
Картины Ларионова, как тот и хотел, были запрещены цензурой. Также было снято несколько картин Гончаровой и Лентулова на религиозную тему.
Московскую публику шокировало и само название выставки – «Бубновый валет». Валетами в те годы на воровском жаргоне называли мошенников, а бубновыми тузами – матёрых каторжников.
Сам Машков так объяснял происхождение этого названия: «Слова “Бубновый валет” нравились большинству участников этой выставки тем, что они вызывали в тогдашнем московском сытом мещанстве, и купечестве, и дворянстве чувство удивления, изумления, брезгливости... Я представлял арестанта, на спине которого был бубновый знак. Мне казалось, что этот бубновый арестант не должен в то время никого признавать, ничего бояться».
Но самое главное – что это дерзкое название противостояло всем художественным объединениям тех лет, этим салонным изысканностям в стиле «Голубой розы» или «Золотого руна».
* * *
«Бубновый валет» оказался не только революционным мероприятием, на котором был впервые оглашён столь дерзкий Манифест русского авангарда (кстати, и сам этот термин – «художественный авангард» – придумал в том самом 1910 году критик Александр Бенуа), но и весьма прибыльным. Большая часть картин была распродана, а сами художники образовали своё объединение «Бубновый валет». Кончаловский – первый председатель правления. Машков – секретарь. А писатель и живописец Александр Куприн – казначей.
Афиша выставки общества художников «Бубновый валет». Фото: LvivForev / WikipediaНо вот куда более интересно сложилась судьба «Автопортрета…» Машкова. «Борцы», прогремев на выставке, остались у автора, который не хотел продавать это полотно.
И все время «Борцы» висели в мастерской Машкова, где их и обнаружил ленинградский кинорежиссёр и коллекционер Соломон Шустер – человек, чей жизненный путь ещё ждёт своего исследователя.
Шустер купил эту картину у Марии Ивановны Машковой – третьей жены художника, с которой Илья Иванович жил до самой смерти. В те годы это было несложно. Внук коллекционера Валентин Шустер рассказывал, что его дед собирал коллекцию авангарда в 1960–1970-е годы, когда авангард был не особенно востребован, а частные коллекционеры, такие как Георгий Костаки или Абрам Чудновский, были наперечёт. «Дед рассказывал, что Лев Жегин продавал ему “масло” Ларионова по 50 руб., рисунки Татлина – по 1 руб., вдова Машкова продавала его работы по 200 руб., вдова Фалька – по 100 руб.».
Картину Соломон привёз на обычном поезде из московской мастерской художника в Ленинград.
Разумеется, сразу же возник вопрос, где хранить картину. Сам Шустер тогда жил в коммунальной квартире, поэтому «Автопортрет» отправился к его маме – Ревекке Беленькой.
В 1981 году Ревекка Юльевна умерла, и её квартиру необходимо было сдать обратно государству для новых жильцов. Стало непонятно, что делать с картиной. И тогда Соломон Шустер, который был сыном известного архитектора и коллекционера живописи Абрама Шустера, решил продать полотно Русскому музею. И продал за гигантскую для того времени сумму в 18 тысяч рублей.
Также за свой вклад в культуру он получил от государства на той же лестничной клетке, где находилась его двухкомнатная квартира, ещё одну комнату. И немедленно наполнил её новыми произведениями искусства.