Предыдущее письмо тут
Письмо 7: Привычный мир
Вчера я рассказывал тебе о неолитической революции. Если коротко, то именно там родилась привычная до сих пор схема: «дом – деревня – город».
Настолько привычная, что, представляя себе «простую жизнь», мы почти всегда имеем в виду жизнь деревенскую, то есть это выбор позиции (или мечта о перемене) в рамках одного и того же порядка, но сам он остаётся тем же самым: деревня ведь так же предполагает город, как скотовод предполагает наличие осёдлой цивилизации.
Легко сказать, что люди приобрели в рамках неолитической революции: если коротко, они получили возможность накопления (а вместе с тем и истории, вот ещё одна сторона исторического).
Ведь быт охотника-собирателя лишён любых «излишков», он не может позволить себе сохранять что-то «на всякий случай». Всякий излишек – то, что ему придётся переносить с собой, на что тратить силы, а с осёдлостью можно оставить его просто лежать – в надежде, что когда-нибудь это может понадобиться.
Замечательный русский философ Николай Михайловский ещё в конце 1860-х годов, во времена, когда так вопросы ставить было не принято, спрашивал: а действительно ли можно сказать, что современный рабочий где-то в Манчестере, или клерк в лондонском Сити, или профессор в Оксфорде превосходят австралийского аборигена? Смысл вопроса был отнюдь не в том, что абориген выше профессора или – наоборот – напротив, Михайловский как раз настаивал, что сравнивать их не вполне получится. Они выражают не разные степени одного и того же, а разные типы человеческого. То есть при всём различии между собой: как раз и клерк, и рабочий, и профессор – это всё варианты одного и того же типа, современного, узнаваемого, – специализации. Один занят физическим трудом с утра до ночи, второй ведёт тетрадь входящих и исходящих, заступая на службу ранним утром и закрывая тетрадь уже в сумерках, не считая перерыва на обед, который съедает с такими же, как он, в ближайшей кухмистерской. Профессор денно и нощно, быть может даже, пренебрегая святостью дня воскресного, изучает насекомых или какой-нибудь трудный аспект греческого стихосложения. Но каждый из них обращает себя в орудие чего-то. Показательно, что, говоря о человеке в мире Михайловского, мы, как правило, в первую очередь называем его профессию: это главное в нём, то, что позволяет понять, чем он живёт, во многом понять то, о чём он думает и как именно.
У австралийского аборигена нет «профессии», нет специальности – его жизнь очень скудна, но она «цельная», он вообще человек – а не какой-то его обломок. Он и охотится, и разводит костёр, и поёт песню о своей победе, и изготавливает орудие для будущей охоты, и смотрит на звёзды ночью, беседуя с соплеменниками, составляя карту звёздного неба – которой учит детей.
Михайловский настаивал, что разница между первым и вторым способами существования – в их типологическом различии. И утверждал, что по крайней мере ему самому (и, быть может, и его читателю) второй тип человека представляется более желанным, более соответствующим самой идее человека, чем обратить себя в некое приложение к чему-то другому.
С неолитом появилась власть в знакомом нам виде, появился патриархат, то есть устойчивое разделение мужских и женских ролей в обществе – где женщина оказывалась чаще всего «меньшим» человеком, чем мужчина: с ограниченными правами распоряжения имуществом, с замкнутостью в домашней сфере. Появляется рабство – поскольку, раз теперь перешли к осёдлости и выстроили иерархические порядки, есть чем занять побеждённых, обратив их в бесправных слуг (тогда как ранее единственное, что можно было сделать с побеждённым, – это или убить его, или же принять в собственное племя как равного). Это вносит важные оттенки, ведь и патриархат приходит на смену тому порядку, где регулярно практиковался инфантицид – то есть, попросту говоря, убийство младенцев. Ведь родившийся в неподходящий момент перехода младенец создавал невыносимое обременение для палеолитического племени – и от него приходилось избавляться. Теперь есть возможность растить куда больше детей, и это создаёт большую «домашнюю» сферу, а сами дети во многом оказываются богатством: ведь уже с небольших лет они дополнительные рабочие руки, и чем больше сыновей у хозяина – тем больше земли он может обработать (и, следовательно, тем богаче будет семья – и лучших невест смогут получить сыновья, и дочери имеют шансы на лучший брак).
С неолитической революцией родилась цивилизация – как дисциплина, принуждение и прежде всего самопринуждение. Великий венский врач Зигмунд Фрейд, лечивший не тела, но души, написал век назад эссе под названием «Недовольство культурой».
Можно сказать, что недовольство культурой существует ровно столько же, сколько и сама культура. Это письмо к тебе я и начал со слов, что нам свойственно мечтать о какой-то другой, простой, лишённой ухищрений жизни. И столько же, сколько и недовольство, существует и наслаждение ею. Одно не противостоит другому – наслаждение есть производное от ограничения, ограничения порождают недовольство и одновременно дарят наслаждение от способности сжиться с ними, одолеть их, сделать предметом собственной игры. А диалектика в том, что, делая предметом игры, ты не только их одолеваешь, но одновременно и принимаешь, и утверждаешь, а обретя хоть какое-то положение (например, справившись с правилом, сумев держать себя и проч. – что ты хорошо знаешь по классу), тут же начинаешь использовать его ещё и как способ если не господствовать над другими, то получить самоудовлетворение от ощущения собственного превосходства – и тем самым правила становятся лишь прочнее, ведь расстаться с этой рамкой – теперь уже значит во многом поставить и себя под вопрос.
Польский остроумец Станислав Ежи Лец в прошлом веке написал: «Назад в пещеры пути нет – нас слишком много». Действительно, что бы мы ни думали о прошлом человека, до неолита и начала истории – сколь бы ни казался тот мир во многом привлекательным для нас, по крайней мере в моменты усталости и нежелания брать на себя обязательства, подчиняться большому порядку, – тот мир был миром очень маленького числа людей, буквально исчислимого в миллионах, лишь нескольких десятках. Точнее, никакого «мира» там не было – людей ведь было мало, они не слишком часто взаимодействовали с другими людьми, да и самого представления о том, что все они – как соплеменники, так и чужаки – всё-таки люди – не было, до этой идеи предстояло ещё брести много веков, в том числе осознавая, сколь разнообразен мир, встречая чужестранцев и живя с ними бок о бок в городах и осознавая, что ты для них такой же чужестранец, и при этом вы не только различны, но и схожи. И при этом схожи в чём-то главном, намного более важном, чем всё, что различает вас.
30.VI.2026.