Письмо 8: Первые цивилизации
Прости – мне нравится рассказывать тебе эти истории, пытаясь держаться связного рассказа (а как любят говорить историки: если не знаешь, как излагать, – держись хронологии). Дело в том, что этот разговор (или точнее всё-таки сказать: разговоры? – но нет, мне думается, единственное число в данном случае вернее, а письма лишь позволяют не сводить всё к набору тезисов – да и позволяют не заглядывать слишком далеко вперёд, заведомо позволяя само-противоречие). Итак, этот разговор – повод продумать то, как представляю историю (здесь правильнее было бы написать с большой буквы, поскольку подразумеваю «историю вообще», историю людей и историю человечества). – Подозреваю (впрочем, это род кокетства – который пусть остаётся), не «подозреваю», а практически целиком уверен, что тот рассказ, который сейчас получается – очень традиционен и очень «отсталый».
Ровно потому, что другим – более тонким – знанием обладаешь только о чём-то небольшом, понимаешь, что это имеет отношение и ко многому другому, но чтобы применить это «понимание» – нужна фактура, материал. А без него – это чистая схема, которая ничего не объясняет, в лучшем случае лишь позволит задавать вопросы да искать материал.
Но понимаю я – из старого, привычного. Вот почему и заговорил сразу же о свободе писем, свободе противоречия – ведь надеюсь, что по ходу разговора, перебирая знакомые сюжеты и рассказывая «историю», задам самому себе вопросы, которые до этого не задавал. Ведь в жизни не приходится подробно говорить о подобном – ну вот если бы не ты?! кому бы и зачем бы я стал пытаться рассказать историю – так, как её понимаю, совмещая ошмётки школьных знаний, случайного чтения, своих профессиональных занятий…
Словом, я не очень знаю, куда приду и приду ли – да и можно ли куда-то прийти таким путём? Но сам путь мне нравится – так что продолжим, не очень сильно задумываясь о цели и итоге, но не забывая время от времени оглядываться назад.
***
Итак, неолитическая революция радикально изменила мир – сначала очень локально, но затем она распространились по всему миру. Так что к XVIII веку в мире почти не осталось обществ, не затронутых ею – вне её пребывали лишь племена Австралии, которую ещё только предстояло по существу «открыть», обитатели Амазонии да ещё несколько разрозненных племён в разных уголках мира. А затем и их не стало – ведь они оказались в той или иной степени, но уже включёнными в новый порядок мира: неолитическая революция, как и все остальные большие революции (хоть все они перед её лицом ничтожны), обладает тем свойством, что меняет именно общий порядок вещей – даже если ты вроде бы не поддался ей, изменился самый контекст твоего существования, те же действия теперь получают иной смысл – мир изменился, следовательно, изменился и ты (в особенности – если ты не менялся, ведь, как отчеканил итальянец Лампедуза, чтобы оставаться тем же – нужно непрестанно меняться).
***
Итак, можно сказать, что история всё набирает ход – медленное начало, а затем всё быстрее и быстрее: во многом так и есть. Хотя бы потому, что нас, людей, становится всё больше – и, страшно сказать, сейчас живёт добрая ½ всех людей, что были в человеческой истории. – Это наводит специфические мысли по поводу того, что будет дальше, но мысли эти лучше оставить в стороне (в том числе и потому, что лично мне они кажутся не особенно интересными в личном плане – ведь вопрос в том, как себе самому прожить жизнь должным, осмысленным путём, а здесь размышления о будущем совершенно бесплодны, важна лишь история, ведь им – очень разным, в разных условиях и ситуациях – это время от времени удавалось; это не пресловутые «уроки истории», а размышления над историчностью человека – ничего не повторить, уже от того, что жизнь своя – и нет ничего глупее, чем обратить её в зеркало иной, ведь она уже состоялась, завершилась: и разыгрывая её, ты всё равно её никак не разыграешь, хотя бы потому, что схватываешь как целое).
Но я не случайно заговорил о количестве и числе – исторически, и именно в связи с неолитической революцией это принципиально важно. Людей стремительно становится всё больше и больше. Мы можем (и поговорили с тобой об этом в прошлый раз) подумать над тем, стала ли их жизнь «лучше», чем была ранее – среди тех немногих, что существовали до прихода земледелия и скотоводства – и в очередной раз задаться вопросом, сколь сложно и многогранно это «лучше» или «хуже» и что каждый ход нечто даёт, а нечто – отнимает.
Но в любом случае – людей стало именно много! Невероятно много в сравнении с предшествующими десятками тысяч лет – и стало их много в конкретных, немногих регионах: там, где формировалась новая культура. Оказалось, что ничтожный в прежнем понимании клочок земли теперь может прокормить многие тысячи – а затем оказалось, что в конкретном месте может жить намного больше людей, чем может прокормить ближайшая округа: возникли такие города, которые требовали подвоза продовольствия из мест, отделённых целыми днями, а затем уже и неделями пути.
Впрочем, это уже отдельный разговор – о появлении таких городов и условий их существования. Это очень долгое время были исключения, города, которые заставляли говорить о себе – в удивлении, осознавая, сколь необычно может быть устроен мир. Нас сейчас не удивляют в ближайшем магазинчике сербские яблоки, соседствующие с грузинской клубникой, иранскими персиками и турецким инжиром – нас, живущих во вполне ординарном городке, на окраине большой империи и посреди другой – но это всё вещи не то, чтобы недавние, но в таком виде существующие, действительно, лишь несколько десятилетий – и интересно, чем ещё могущие обернуться в пределах лишь наших с тобой жизней?
Но первые города, которые нам известны, – это не города в будущих первых цивилизациях: это, как ты помнишь, поселения в Анатолии и Палестине – в конце концов это довольно небольшие поселения, но радикально превосходящие всё виденное до сих пор, способные контролировать округу, и если что и напоминающие, то будущие полисы Греции (потерпи немного, совсем скоро мы поговорим об этом удивительном явлении – можно сказать, той «боковой ветви», побеге, который до сих пор сказывается в нашем мире – хотя бы в любой из тех моментов, когда мы говорим о «политике» или поминаем «полицию»).
Первые же цивилизации вырастают никак не линейно, перед нами вновь набор вариантов (в той мере, в какой мы понимаем происходившее тогда – а понимаем мы очень плохо, ведь понимать можно прежде всего вслушиваясь в то, что говорят другие – а от них, тогдашних, дошло очень мало что, мы почти не слышим их голосов – в отличие от говорливых греков).
В конце XIX века замечательный журналист и анархист Лев Мечников – брат ещё более выдающегося биолога Ильи Мечникова, некогда профессорствовавшего в Одесском (Новороссийском) университете, – написал книгу, где пытался осмыслить всю историю человечества через историю воды. Он чертил схему, по которой вся история (подразумевая под ней то, что происходит со времён неолита) делится на три большие эпохи: (a) эпоху рек, (b) морей и (c) океанов.
Мысль состояла в том, что человеческие сообщества устроены по принципу того, как они взаимодействуют с водой – на первом этапе великие цивилизации выстраиваются вокруг великих рек (и последнее и делает их «великими» в силу тех ресурсов, которыми они обладают). Это будут цивилизации Древнего Египта, Месопотамии (Междуречья), Индии и Китая – в случае Египта это будет Нил, в Междуречье – Тигр и Евфрат, в Индии – Инд (и Ганг), а в Китае – Хуанхэ (и Янцзы).
НазваниеКстати, замечу попутно – реки нередко сейчас мыслят границами: и тебе памятен любимый Тильзит, где Неман отграничивает Россию от лежащей к востоку от неё Литвы. Но исторически реки – это прежде всего то, что соединяет, поэтому первые великие сообщества лежат неизменно по обоим берегам реки, позволяя одновременно тянуться на огромные расстояния – ведь движение по воде намного проще (и, включая сюда экономические соображения, невообразимо дешевле), чем соответствующее движение по суше.
Французы начнут мечтать о Рейне как о границе («естественной», как будут рассуждать в новое время) между Германией и Францией – уже в те времена, когда наступит новая реальность, реки во многом отойдут в прошлое, наступит даже не век морей, а океанов – и мы начнём мыслить «по карте», находя некие «естественные» преграды (которыми, коли уж тяготеть к естественности, выступают скорее водоразделы, отграничивающие бассейн одной реки от другой – кстати сказать, одно из сильнейших переживаний моей жизни было стоять на водоразделе Лены и Енисея, невероятных сибирский рек: истоки их, оказывается, буквально в нескольких километрах друг от друга и стоя на невзрачном холме, который без спутника пропустил бы, не распознав в череде других – видеть, как начинаются огромные реки – каждая через целую «страну света», а ты стоишь на холмике и, озираясь, видишь – воочию – тот путь, которым шли русские первопроходцы, и попутно понимаешь, каким образом в Иркутске, в тысячах километрах от всякого моря, могло быть адмиралтейство).
На смену им потом приходят цивилизации моря – это прежде всего греки со своим Эгейским морем, которое можно переплыть, ни на одно мгновение не теряя из виду землю – и тем самым простое каботажное плавание вдоль берега оказывается и плаванием по морю. А дальше – навык и смелость (или же наоборот) растут, и Средиземное море даже не на века, а на тысячелетия станет «озером», вокруг которого выстраивается мир (со всей условностью, о которой дальше – ведь есть время, когда «миров» много, «весь мир» – это мир в ряду других, но таких, о которых можно забыть).
И следом – переход сначала к открытому морю, Европе высокого Средневековья, уже во многом развернувшейся от Средиземного моря, имеющего своё явное начало и конец – замкнутой в границах от Гибралтара до Дарданелл и Босфора (или, если угодно, до генуэзской Кафы и Азова) – к морю, всё ещё ограниченному берегами – как Северному, между Британией и Скандинавией, или Бискайским заливом, разделяющим и связующим Гасконь с Астурией и Галисией, но морем, уже разомкнутым в беспредельность океана, куда ещё не решаются плыть моряки, но вот-вот обретут решимость…
И, наконец, открытие океанов – как связующих всё и вся, когда Лондон оказывается ближе к Шанхаю, чем к Самарканду – поскольку от Лондона до Шанхая лежит океанский путь: иди вслед за ветром (если знаешь, каков он в этом месте в это время года), а до Самарканда откуда ни брести – всё тысячи миль пути по суше, который надобно преодолевать ногами своими или коней и верблюдов.
***
И первые цивилизации – цивилизации великих рек – станут цивилизациями совместной жизни в самом буквальном, физически ощутимом смысле: они вырастут вдоль рек, течение которых надобно регулировать, умерять, чтобы возделывать поля. В дни разливов избыточная вода (и несомый ею плодородный ил) должен уходить в своевременно открытые каналы, в моменты спада вода должна удерживаться, чтобы продолжать орошать поля – давая пищу всем тем, кто обитает на берегах этой реки.
Река здесь определяет тип режима – один Нил с его огромными разливами взывает к единой власти: чтобы система каналов вполне работала, она должна быть одна, на все сотни и даже за тысячу километров, вплоть до великих порогов. Чем меньше единства – тем хуже, тем расстроеннее система, тем хуже возделываются поля. Приходит единая власть, единство чиновников, способных следить за тем, чтобы каналы открывались друг за другом, чтобы не было ни пагубного избытка, ни недостатка воды – приходит и процветание. Эпохи единовластия, великих фараонов и эпохи раздробленности – оказываются синонимами времён процветания и времён упадка, когда хоть как-то получается выжить.
Фараон в Египте – не просто владыка, царь, а бог – податель жизни и смерти. Поскольку от того, есть он или его нет, от того, как он правит – и насколько в единстве подчинённая ему многоголосая система жрецов и писцов – зависит буквально благополучие самого обычного крестьянина. Как же не почитать его как божество? – если не просто милость и гнев его ощутимы, но воочию созерцает каждый, как меняется жизнь, сколь скудна и несчастна она, когда нет царя – и как наполняются водой заброшенные каналы, едва царь вновь на троне, вновь привёл свой мир в порядок.
Так и первый легендарный китайский император – тот, кто берёт плуг и распахивает ниву, это владыка, который в первую очередь – учреждает порядок, задаёт ту меру и ритм, которую невозможно задать извне: потому что нужно сообразовывать многих и, главное, течение реки и её собственный норов. Тот, кто, учреждая власть, способен накормить стольких – неспособных без неё остаться в живых: мир плодородия, который зависит от общей согласованности, а нежелание соблюдать общий порядок – влечёт если и не твою гибель, то общее оскудение и смерть ближнего.
В старых книжках изображали строительство великих пирамид Гизы как труд бесчисленных рабов – современное знание говорит нам сильно об ином: то строили десятки тысяч крестьян, сзываемых на государственные работы, в том же порядке, в каком они строили и поправляли каналы. Пирамиды – Хеопса, Хефрена и Меанкура (здесь мы по сей день говорим с сильным греческим акцентом – ведь наша память о Египте при всём последующем знании прежде всего память изумлённых греков, разглядывающих цивилизацию, столь же древнюю для них, сколь для нас – они сами) – памятники этого первого усилия, открытия возможностей.
Совершенно бесполезные с практической точки зрения – огромные каменные глыбы, сложенные на плато Гизы – они и впечатляют своей бесполезностью как утверждение веры и надежды, надежды остаться в памяти. И кто скажет, что великие властители Египта оказались не правы? Нет никакой прагматики, только жуткий страх смерти в сочетании с безграничной властью и тенью надежды.
1.VII.2026