Сравнительно недавно в мой тихий интеллектуальный мирок ворвалась такая фигура, как певец Шаман. Сейчас меня интересует одна строчка из одного его хита, а именно: «Я русский, я иду до конца».
Не будем рассматривать побочные обстоятельства, сосредоточимся на смысле. И смысл этот очень дурной. Куда бы ты ни шел до конца, конец ты там и найдешь. У русской души эта черта, безусловно, есть (вспомним цветаевский бунт против Горация «низостию двуединой золота и середины»), но она заслуживает никак не любования и культивирования, а, напротив, самого беспощадного осуждения и борьбы. Если, конечно, мы не хотим воспроизвести цветаевское неискусство жизни и печальную судьбу. (Что касается самой песни и ее автора, мне кажется, у Ярослава Дронова это искусственный идеологический конструкт, а не точный слепок состояния души, и у него и с ним все будет хорошо, ни до какого конца он идти не собирается. Социальный заказ в его самых разных формах никто ведь не отменял.)
Впрочем, да, у русской души есть эта сторона, но есть и другая. Вспомним слова Марка Алданова из эссе «Ульмская ночь» (речь идет о поэме «Слово о полку Игореве»): «было бы очень интересно… ее сопоставление с западным эпосом той же (или сходной по культурному уровню) эпохи. О „Нибелунгах“ не стоит и говорить: там все „безмерно“ и свирепо. Остановимся лишь на „Песни о Роланде“, поскольку Франция „классическая страна меры“. Какие характеры, какие тяжелые страсти в этой поэме! Безупречный, несравненный рыцарь Роланд, гнусный изменник Ганелон, святой Тюрпен, рог Роланда, в который рыцарь дует так, что у него кровь хлынула из горла, Карл Великий, слышащий этот рог за тридевять земель и мчащийся на помощь своему слуге для разгрома 400-тысячной армии неверных, — все это „безмерно“. А речь Роланда перед боем, а его гибель, а его невеста — где уж до нее по безмерности скромной и милой Ярославне! А смерть Оливье! А казнь изменника! В „Слове о Полку Игореве“, напротив, все очень просто, сильных страстей неизмеримо меньше, и за грандиозностью автор не гоняется. Ни безупречных рыцарей, ни отвратительных злодеев. В средние века рыцари, говорят, шли в бой и умирали под звуки „Песни о Роланде“. Под звуки „Слова о Полку Игореве“ воевать было бы трудно. Обе поэмы имеют громадные достоинства, но безмерности в русской во всяком случае неизмеримо меньше — снова скажу, слава Богу».
Картина В. М. Васнецова «После побоища Игоря Святославича с половцами». Фото: Государственная Третьяковская галерея Подлинные достижения возникают не на краю, а в середине, в точке равновесия. Это старая, еще аристотелевская мысль. Приведем нужный нам фрагмент 2-й главы II книги «Никомаховой этики» в переводе Н. Брагинской: «добродетели по своей природе таковы, что недостаток и избыток их губят… для телесной силы гибельны и чрезмерные занятия гимнастикой, и недостаточные, подобно тому, как питье и еда при избытке или недостатке губят здоровье, в то время как все это в меру и создает его, и увеличивает, и сохраняет. Так обстоит дело и с благоразумием, и с мужеством, и с другими добродетелями. Кто всего избегает, всего боится, ничему не может противостоять, становится трусливым, а кто ничего вообще не боится и идет на все — смельчаком. (Я бы перевел аристотелевское θρασύς как «дерзкий» — здесь у слова совершенно очевидная отрицательная окраска – Прим. А.Л.). Точно так же, вкушая от всякого удовольствия и ни от одного не воздерживаясь, становятся распущенными, а сторонясь, как неотесанные, всякого удовольствия, — какими-то бесчувственными. Итак, избыток и недостаток гибельны для благоразумия и мужества, а обладание серединой благотворно». Эту середину сделал золотой Гораций: выражение aurea mediocritas используется в 10-й оде II книги. Не откажем себе в удовольствии процитировать этот поэтический шедевр в переводе А. Фета (кстати, «золотая посредственность» даже точнее воспроизводит римского поэта, чем «золотая середина»):
Лициний, проживешь верней, когда спесиво
Не станешь в даль пучин прокладывать следов,
Иль, устрашася бурь, держаться боязливо
Неверных берегов.
Златую кто избрал посредственность на долю,
Тот будет презирать, покоен до конца,
Лачугу грязную и пышную неволю
Завидного дворца.
Я бы сформулировал идею «золотой середины» несколько иначе, нежели это делает «Никомахова этика». Противоположные полюса, между которыми нам надлежит найти середину, представляются мне не недостатками, а животворящими принципами. Которые немедленно превращаются в мертвотворящие, как только одерживают окончательную победу и вытесняют противоположные принципы.
Фрагмент фрески Рафаэля «Афинская школа», Аристотель с «Никомаховой этикой» ( в центре справа). Фото: Vatican MuseumsСравнительно недавно я писал об одном таком случае. Греческая цивилизация больше клонится к первенству и идеалу, римская — к индивидуальному самовыражению. Я подчеркивал, что это только тенденции. Как стремление первенствовать в достижении идеала, так и индивидуальное самовыражение — положительные и животворящие принципы, но они превратятся в смертельно опасные, если уничтожают свою противоположность (идеал, не считающийся с индивидуальностью, и индивидуальность, совершенно забывшая об идеале). Я высказал мысль: Европе очень повезло, что она испытала двойное и взаимно уравновешивающее влияние обеих цивилизаций, и это необычайно способствовало ее расцвету. Последовательно дойти до какого-то полюса, уничтожив противоположный, пока не удавалось никому и ни в чем; но серьезное приближение к такой победе приносило неисчислимые бедствия.
Много таких точек равновесия приходится искать в области политики и государственного управления. Общество плохо себя чувствует, если в нем царит равенство, но и разделить его на касты и перекрыть путь наверх — тоже не лучший выход. Правильный случай — когда пробиться возможно, но для этого приходится прикладывать силы и тратить энергию. Эта энергия будет во благо обществу. Сейчас публика очень любит бороться за образовательное равенство; жизнь сопротивляется. И если публика (не только русская, Шаман не одинок) дойдет до конца в этой борьбе, образованию, несомненно, придет конец.
В данном аспекте движущийся справа налево и слева направо маятник современных демократий — способ решить эту проблему, найти компромисс между индивидуальной инициативой и социальной солидарностью, свободой слова и общественной безопасностью, и т. д. Менее очевидна, но также налицо приспособленность к такому поиску у авторитарных монархических режимов. Напомню один пример, из истории русской образовательной политики, чередование политики экстенсификации и интенсификации последовательных царствований. Несомненно, образовательная политика обязана была стремиться к обеим этим целям, но в жизни бывает так, что у каждого правителя лучше получается что-то одно, да и обстоятельства нередко требуют сосредоточиться на чем-то срочном, прочими вещами жертвуя (только Александру II удалось продвинуться и в том, и в другом направлении).
Можно выделить шесть пар животворящих принципов, равновесие между которыми может и должна искать школа. Педагогическое искусство заключается в том, чтобы найти точку равновесия:
Картина Андре Анри Даргеласа «Кругосветное путешествие». Фото: Boydell Galleries, Liverpool1. Между свободой и порядком;
2. Между знанием и пониманием;
3. Между старым и новым;
4. Между своим и чужим;
5. Между учебой и воспитанием;
6. Между возвышенным и полезным.
Я не утверждаю, что список этот исчерпывающий. Возможно и даже неизбежно, что я что-то упустил из вида. Это не такие простые концепты. Например, если описывать уровень свободы в образовательной системе Российской Империи, то для нее характерно сочетание жесткости каждого образовательного типа по отдельности (например, если ты поступил в толстовскую классическую гимназию, то у тебя только одна возможность выбирать в рамках программы — один из двух новых языков (французский или немецкий) при возможности учить оба. Но греческий с латынью изволь усвоить, иначе тебя держать не станут. Однако в рамках системы никто не заставляет идти в классическую гимназию: не хочешь учить греческий и латынь — пожалуйста, реальное училище на соседней улице; но там уже изволь заниматься естественными науками. Это сочетание жесткости типов и свободы выбора между ними мне кажется идеальным решением (не лишне будет напомнить, что образование — вещь дорогая, и ни одна модель не может быть подогнана индивидуально под каждого — только под довольно значительные группы). Впрочем, свобода и дисциплина имеют и еще одно измерение, не только предметное, но и воспитательное. Независимо от типа учебного заведения мы можем сужать или расширять для учеников поведенческие рамки. И здесь работает та же самая закономерность: курящие, пьющие и матерящиеся в школе ученики — такое же неблагополучие и разорение, как когда они на перемене ходят строем по рекреационному залу и подвергаются порке за несанкционированный чих. Соотношение между своим и чужим определяется не только волей педагогического планировщика, но и местными условиями: на усвоение родного языка у китайцев уходит столько времени и энергии, что при всем желании много «чужого» в их школу не протащишь.
Моя схема представляет собой и систему координат: для любой школы мы можем определить ее положение на любой из этих координатных осей. Проведем этот мысленный эксперимент для современной средней школы РФ.
1. У нас есть определенный уровень свободы в виде профильных классов, и она превосходит в этом отношении советский уровень; что касается системы, то у нас есть специальные школы, но это, как правило, индивидуальные проекты, и они дают более высокий уровень по избранным предметам. Мы можем на уровне системы усмотреть слишком значительное удаление от свободы, а на уровне школы (по крайней мере так было до сегодняшнего дня, когда средняя школа не хочет видеть в своих стенах всю массу девятиклассников) уровень свободы достаточный. Если говорить о свободе в области поведения, то, думаю, это вопрос индивидуальный для школ.
2. Смешно, конечно, говорить о преобладании «знания» там, где на усвоение того, что реально выносят из школы, достаточно двухнедельного чтения научно-популярной литературы. Но инструменты понимания разрушены совсем. Оба полюса — очень слабые и почти не выраженные, но в рамках этой предельной слабости знание преобладает над пониманием.
3. Здесь проблема заключается в том, что русская культура — очень молодая; если брать тексты, то живое начинается для подавляющего большинства с XIX века. Вглубь уйти нереально при любом раскладе — мне трудно представить себе человека, который для души читал бы, скажем, проповеди Симеона Полоцкого или панегирики петровской эпохи. Но история могла бы обратиться и к давним временам. Она этого не делает, болезненно концентрируясь на СССР. Так что здесь мы можем констатировать резкий крен в сторону нового.
4. Чужое было слабым местом и советской школы. Знания об истории, литературе и культуре античной древности и Запада минимальны, прочего мира — едва ли не нулевые. С единственным иностранным языком все плохо. Катастрофический крен в сторону своего, противоречащий как характеру национальной культуры (она открытая, а родной язык не требует значительных школьных усилий для усвоения), так и старым образовательным традициям.
5. От учебы наша школа торжественно отреклась. Она хочет только воспитывать. Отдельные учебные заведения, впрочем, сопротивляются. Эффективность воспитания — отдельный вопрос; мы в ней сомневаемся, но сейчас разбирать его не будем.
6. Только польза, только хардкор. Официально это, конечно, не так. Школа, может быть, и хотела бы чего-то (напр., стихов Пушкина), но ни для чего, кроме аттестации и поступления, все это не нужно. Ученические и родительские массы отвергают любой неутилитарный элемент.
Разумеется, эта система координат не определяет сама по себе эффективность школы; она начинает работать тогда, когда мы имеем дело с механизмом, работоспособным в принципе. Представим себе, что самая вопиющая из диспропорций, между своим и чужим, исправлена, что в школах, скажем, стали преподавать два иностранных языка (а такие попытки недавно были). Даст ли (и дало ли бы) это что-нибудь? Не думаю. Так что предложенный мной аналитический и проектный инструмент можно спокойно отложить на неопределенный срок. Практической пользы от него никакой (впрочем, как и от всего остального).