– Где проходит граница между светским искусством и церковным? Насколько она уловима?
– С одной стороны, она легко уловима – что называется, по определению. Церковное искусство предназначено для храма или для домашней молитвы. А светское искусство предназначено для размышления, наслаждения, утешения, для открытия чего-то нового в этом мире. Церковное же искусство предполагает, что человеку и особенно нескольким собравшимся людям в церкви открывается истина, особая глубина изображенного. Это откровение о Боге, а если речь идёт о мире, то о мире, сотворённом Богом, где видна его причастность к творению Божьему.
С другой стороны, с границами сложнее, потому что, как известно, в XX веке церковное искусство стало предметом эстетического анализа – подобно светскому искусству, причём независимо от сюжета. Ими могли быть иконы даже на такой сложный богословский сюжет, как, например, Святая Троица. И наоборот, светское искусство, которое не ставило перед собой духовные задачи, всё меньше использовало сюжеты из Священного писания, из священной истории, а больше занималось окружающим миром.
Тем не менее оказалось, что светское искусство тоже ставит перед собой глубокие духовные вопросы, и в этом смысле оно оказывается своего рода светской иконой. Потому что оно пытается говорить не просто о том, как прекрасен этот мир, а пытается разобраться, что и почему в нём наиболее прекрасно. В то же время кого-то больше стали интересовать негативные моменты жизни этого мира, их причины. Поэтому светское искусство стало копать гораздо глубже и подниматься выше. А церковное искусство в XIX–XX веках относительно светского стало сильно проигрывать по качеству, уровню, постановке задач.
Мир не стоит на месте, он меняется. И меняется далеко не всегда к лучшему. Например, после Второй мировой войны известный философ Теодор Адорно написал, что нет никакого смысла в искусстве после Второй мировой войны и Освенцима (а у нас, если продолжить его мысль, – после ГУЛАГа). Зачем оно нужно, если оно ничего не меняет в мире – ни светское искусство, ни церковное? Поэтому вопрос даже не в границе между светским и церковным искусством, а в их содержании.
Александр Копировский. Фото: sfi.ruТак, священник Павел Флоренский очень жёстко разделял искусство светское и церковное. Он писал, что церковное искусство являет истину, а светское – обманывает, даже если оно использует церковные сюжеты, потому что создаёт лишь иллюзию красоты и истины. Такая позиция, конечно, слишком ригористична, и её невозможно поддержать.
Есть и другая позиция, прямо противоположная: что светское искусство вышло на самый глубокий уровень и отвечает на все вопросы; а церковное – не более чем церковная археология, которая важна только для храма, да и для храма иногда не очень важна, потому что оно умерло. Это тоже крайняя позиция, и её также поддержать невозможно.
Так что вопрос открытый, вопрос серьёзный, вопрос интересный. И надо смотреть конкретные произведения – для чего, к кому они обращены, и иметь в виду, что их можно воспринимать по-разному. Здесь возможны неожиданные интересные открытия.
– Что может открыть верующему человеку светское искусство? Зачем христианину его изучать?
– Здесь ключевое слово «изучать». Нет, изучать совсем не обязательно. Изучают искусство будущие специалисты-искусствоведы. Мне пришлось пять лет это делать в Московском университете. И оказалось, что приобретение в этой области профессионализма удивительным образом позволяет не затрагивать духовных глубин. Ни в церковном искусстве, ни в светском. Если я его изучаю, то прежде всего хочу научиться разбираться, как определять время и место создания того или иного произведения, видеть особенности его пропорций, цвета, его символику и т.п. Когда в нём всё разбирается на части и изучается как автомобиль. Я студентам в шутку называю это «патологоанатомией». С искусством так нельзя. Даже человеческое тело, в котором известно количество органов, костей, нервов, объём жидкостей, не может быть сведено только к их сумме, хотя это количество не меняется. А в создании произведений искусства художник, архитектор или скульптор, когда он по-настоящему творит, выходит на очень большие просторы – если только он воспринимает искусство не как ремесло, а как подражание творчеству Божьему. Не случайно когда-то давно прозвучала шутка (она по-прежнему прекрасна): «Бог создал мир из ничего, учись, художник, у Него!». Художник не должен лишь копировать действительность, приукрашивать её и тем более ухудшать. Он должен от вещей внешних перейти к их истокам. И если это настоящий художник, даже когда он пишет икону на канонический сюжет, в котором известна каждая деталь, все жесты, надписи, нимбы и так далее, он всё равно творит её как нечто никогда не бывшее. Смог же Андрей Рублёв в XV веке гениально написать икону Святой Троицы, много раз писавшуюся до него! В результате даже в наше время не только многие верующие, но и неверующие люди с удовольствием и с большим интересом смотрят на его икону, как и на многие другие произведения церковной архитектуры и живописи.
Андрей Рублёв «Троица». Фото: Государственная Третьяковская галереяПоэтому я бы не стал призывать людей верующих к непременному изучению искусства и даже к изучению церковного искусства. А вот к встрече и общению с ним очень даже хотелось бы призвать. Ведь сейчас нередко на храмы и на иконы в них прихожане не смотрят, а спрашивают, какая от чего помогает, и скорее ставят свечки. Некоторые даже говорят: зачем смотреть, это неблагочестиво …
А у некоторых светских людей, неверующих, другая крайность. Они готовы из храмов всё вынести, распределить по музеям, приходить туда и тихо наслаждаться. Хотя на самом деле должно быть и то, и другое. В XIX веке в России тоже были церковные музеи и древние хранилища. Церковь сама давала какие-то вещи на осмотр вне храма. Но уж тем более можно было это посмотреть и в храме во внебогослужебное время. Не обязательно с целью изучения, а для того, чтобы постигнуть откровение для себя. Оно может прийти, может не прийти. Но даже попытка такого постижения очень многое может дать для духовно-душевной жизни. Я бы не стал здесь разделять духовное и душевное. Душа наша требует духовного, а дух не должен отрываться от душевного и даже от телесного.
– Вы открыли программу «Основы языка изобразительного искусства». Она помогает добраться до упомянутых истоков?
– Эта программа идёт уже четвёртый год. Мы не собирались специально её разрабатывать. Вышло это почти случайно. Когда объявили программу разных грантов в области искусства, мы с Марией Борисовной Патрушевой (она тоже преподаватель нашего института и одновременно доцент Института графики имени Фаворского, художник-график) захотели чисто прагматически попробовать написать на грант программу, посвящённую приобщению к искусству. В процессе работы над ней стало понятно, что «делать маленький бизнес» на церковных вещах нам очень не хочется. Пусть этим занимаются другие. К тому же, если выиграем, придётся регулярно отчитываться, делать всё по обязанности. И решили сделать программу для себя. А именно: людям, которые ничего не знают об искусстве, что-то показать из произведений известных, менее известных или даже из малоизвестных. Ведь и очень скромные произведения способны неискушённого зрителя пронять глубже, чем великий шедевр. Порой путь познания искусства начинается именно с простых вещей.
Но простых – не значит примитивных. Мы подумали, что на одной встрече можно сравнивать, как правило, не больше двух произведений. Чтобы час-полтора люди на них посмотрели, увидели их детали, взглянули на что-то похожее. И мы сделали несколько таких пар по скульптуре, архитектуре и живописи. И не только отдельных произведений, но и ансамблей тоже. Причём старались как можно меньше давать церковного искусства, чтобы не превратить его в объект внешнего созерцания, анализа. Чтобы не анализировать, не изучать, а именно вместе смотреть, целостно воспринимать и сравнивать увиденное между собой.
Мария Патрушева. Фото: sfi.ruЕщё добавили четвёртую часть – прикладное искусство, чтобы посмотреть шитьё, гобелены, книжные миниатюры, шрифты, сады и парки. А подытожить всё решили всё-таки на примере храмов, потому что в них есть и архитектура, и росписи, и мозаики, и иконы, и скульптура. И посмотреть, как в них происходит синтез всего этого. Ведь после того, как зрители-слушатели курса посмотрят вместе с нами иллюстрации, сходят сами и в нашем сопровождении в музеи, в какие-то архитектурные и скульптурные комплексы, они вполне могут сами увидеть, как разные виды искусств сочетаются.
В процессе наших занятий мы постоянно обмениваемся мнениями. Лекций практически нет – есть диалог. После каждого раздела – семинары, когда все рассказывают, что сами увидели в музее, в книге, на улице. И мы, преподаватели, тоже включаемся в обсуждение.
Вот так уже три года успешно идёт эта программа.
Кстати, оказалось, что ею заинтересовались не только те, кто, как мы предполагали, ничего не знает об искусстве. Иногда приходят люди с дипломами дизайнеров, с художественным образованием. Потому что у них этого опыта не было во время обучения. Они изучали искусство. А здесь им предлагается смотреть…
– Какие произведения искусства светского, а может быть, не только светского, помогли вам в воцерковлении, сказали что-то о Боге, о вере, о человеке?
– Я приходил к Богу, к вере, к Церкви не через искусство. Наоборот. Мне казалось, что его мир для меня закрыт, я ничего в нём не понимаю, его не знаю, он меня отталкивал. Для меня он был тайной. В то же время я был уверен, что, если мне, как на уроке, расскажут об этой тайне – она рассеется. Может быть, так бы и произошло. Но получилось так, что вначале мне сказали о Боге, вере, смысле жизни. А потом вдруг проснулась тяга к искусству. И к музыке, кстати, которую я после пятого класса музыкальной школы бросил и пошёл играть в футбол.
После воцерковления произведения искусства меня стали сильно вдохновлять. Но далеко не сразу! Я буквально продирался сквозь них с большим трудом, потому что не было опыта, не было навыка. И мне помогло прежде всего то, что искусство в контексте моей новой жизни оказалось нужным. Оказалось, что оно в неё входит. И церковное, и светское – без разделения.
Из того, что я в первые годы своей церковной жизни увидел и что произвело на меня особенно сильное впечатление, – это московская церковь Троицы в Никитниках. Отец Георгий меня туда привёл в начале 70-х. Я много раз потом в неё ходил и увидел подлинный синтез искусства XVII века: архитектура, фрески прекрасные по всей поверхности стен и сводов, иконостас, паникадила, резьба на входных дверях…
Церковь Троицы в Никитниках. Фото: Sachkv/WikipediaБогослужения в ней тогда, естественно, не было, этот храм был филиалом Государственного исторического музея. Но всё равно это подействовало на меня очень сильно. Однажды я не выдержал, решил поделиться впечатлениями с нашим тогда небольшим церковным кругом молодёжи и провёл там для него самодеятельную экскурсию. За чем меня и поймал заведующий филиалом. Однако, послушав, вместо того чтобы наказать, предложил мне стать здесь экскурсоводом-договорником. С этого и начался мой сейчас уже более чем 50-летний «искусствоведческо-преподавательский» период…
– Есть какие-то примеры из вашей огласительной или преподавательской практики, когда произведение искусства воцерковляло человека, поднимало его на какой-то новый духовный уровень?
– Это сложный вопрос. Я преподаю в Свято-Филаретовском институте, где студенты уже давно воцерковились. Они прошли катехизацию, потом окончили богословский колледж. Они сознательно выбрали свой путь, живут церковной и братской жизнью – живут, а не присоединяют к своей обычной жизни немножко церковной. Церковное искусство вызывает у них большой интерес, и меня это радует.
Не вспомню, честно говоря, чтобы кто-то из моих студентов, увидев картину или скульптуру, сказал, что она его перевернула или обратила к Богу. Но знаю хороший пример. Одна женщина из северной глубинки много лет назад приехала в Москву и пошла в Третьяковскую галерею. Ходила по ней долго, устала (посетители обычные так ходят: билет купил – значит, идёшь если не по всем залам, то по большинству). В конце концов забрела в иконные залы, где увидела «Троицу» Рублёва. Встала перед ней и стояла чуть ли не больше часа. Не читала ничего про неё, просто стояла и смотрела. Потом поехала домой и первым делом побежала в храм. Надеялась, что ей сейчас объяснят, что это был за эффект. Её пригласили в воскресную школу для взрослых. И первое, что она там услышала от строгой женщины в платочке: наши иконы сейчас захвачены музеями! И в них иконы стоят за стеклом, а через стекло благодать не проходит! Она в ужасе пыталась сказать, что именно перед стеклом и стояла, но всё, что нужно, увидела. Значит, проходит…
У меня был один случай во время экскурсии в Третьяковской галерее. К группе наших студентов присоединилась молодая женщина современного вида. Она в рублёвском зале тоже с нами постояла, послушала и «Троицу» посмотрела (тогда ещё «Троица» была в Третьяковской галерее), увидела и «Звенигородский чин» со знаменитым образом Спасителя. Я заканчиваю, поворачиваюсь, а она сама себе с удивлением говорит: «Уходить не хочется…».
Поэтому думать, что человек, увидев икону в музее, тут же упадёт на колени и покается – вряд ли. Если такое и может быть, то это один случай на миллион. Тем более сейчас, когда искусство – и даже церковное искусство – совсем не передовая линия духовного фронта. Не будем забывать: XX век поставил границу, породив термин «смерть искусства». Сегодня искусство на жизнь не очень влияет. Оно может пробудить эмоции, дать знания, удивить, но вряд ли способно на что-то большее.
Спас, из Деисусного чина. Фото: Государственная Третьяковская галереяВ XIX веке был написан известный рассказ Глеба Успенского «Выпрямила», где человек, который себя ощущал смятой перчаткой, во всех смыслах выпрямился, увидев в Лувре статую Венеры Милосской. Похожий случай был в жизни в начале ХХ века. Сергей Николаевич Булгаков, будущий отец Сергий, а тогда ещё профессор политэкономии, марксист, порвавший с церковью, хотя у него все предки были священниками, увидел в Дрезденской галерее «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля. И – как та женщина перед «Троицей» – обомлел. Он стал ходить туда каждый день, сидел перед ней и плакал. А потом сказал, что она его в церковь вернула. Но это исключительный случай. И я хотел бы подчеркнуть, что их не надо искать, не надо ждать. Это всегда чудо. И оно бывает редко, крайне редко. Более того, если человек придёт в музей или даже в храм только затем, чтобы что-то подобное почувствовать, куда-то прорваться, чтобы ему что-то явилось, – это может оказаться ловушкой. Отцы-аскеты называли такое состояние прелестью. Можно даже из иконы сотворить себе кумира.
А с другой стороны, некоторые светские произведения прекрасно «звучат» в духовном аспекте. Например, картина Александра Иванова «Явление Христа народу» – церковная она или светская? Она сейчас в Третьяковской галерее. Но Иванов мечтал, чтобы она стояла в храме Христа Спасителя...
Впрочем, до настоящего нового искусства мы если и доживём, то не скоро. И церковного, и светского. Сейчас в этой области полный кризис. Есть отдельные интересные яркие вещи, но это не прорыв.
И всё же – хотя искусство занимает достаточно скромное место в современной духовной жизни – оно может помочь. Только при условии: искать не эмоций, а истины и правды, красоты, целостности. Тогда состоится встреча с искусством, оно откроется. А если нет – то нет.
– Могу вспомнить свой пример. Когда я оглашался на молодёжном оглашении больше 10 лет назад, читал книгу Диккенса «Холодный дом». Меня она поразила не просто образами или метафорами – через эту книгу я почувствовал какой-то свет. Было ощущение, как будто это произведение меня тоже оглашало. Потом я узнал, что оно есть в списке рекомендованной литературы в катехизисе. Главная героиня была незаконнорождённой, её все отвергли, но при этом она так смотрела на жизнь, что, несмотря на все беды, которые с ней приключились, она всё равно верила и в добро, и в красоту, в любовь и правду. И ни на кого не озлобилась, и всем только помогала. До сих пор у меня с этой книгой связаны очень тёплые воспоминания.
– Да, принципиально важно, когда мы говорим об искусстве, его не отделять от литературы. Ещё в V веке до нашей эры Симонидом Кеосским была высказана мысль о том, что живопись – это молчащая поэзия, а поэзия – звучащая живопись. В XVII веке на Руси её красиво повторили: «Словописцы словом красят, а живописцы на досках начертавают». То есть книги – это картины, только они созданы словом, а не кистью. Иконописцы же пишут иконы – как текст, только живописными средствами. Очень хорошо, что мы на это вышли.