Предыдущее письмо тут
Итак, в прошлый раз я пообещал тебе поговорить отдельно о том, что такое полис. В школьных учебниках, да иногда и в университетских, полис определяют как город-государство. В первом приближении это, быть может, даже и верно, поскольку позволяет сориентироваться, соотнести незнакомое с чем-то понятным. Говоря о полисе, мы представляем себе некий город – например, Афины, Фивы или Коринф – и добавляем, что он является отдельной политической единицей, автономной, а в идеале свободной (о свободе, надеюсь, коротко доведётся сказать несколько слов уже в этом письме).
Но уже приглядываясь чуть пристальнее, легко заметить, что дело обстоит сложнее. Например, каждый знает о таком греческом полисе, как Спарта, однако в этом случае как раз города не существует: есть Лакедемон – местность на юго-востоке Пелопоннеса, есть ряд поселений, есть место общего собрания. Но города как города – чего-то, обнесённого стенами, места постоянного жительства большинства спартанцев, – нет.
Другой пример кажется мне ещё более показательным: Геродот рассказывает, как один малоазийский (ионийский) полис, когда персидский царь первоначально отправил послов с требованием подчиниться ему, не просто отверг требование царя царей, но ещё и – то ли ради непреклонности своего отказа, то ли не сильно задумавшись о последствиях – убил царских послов. Спустя некоторое время Персидская империя вплотную приблизилась к этим местам, подчиняя себе всё новые и новые греческие поселения. И стало понятно, что вскорости царская армия окажется под стенами города. Здесь уже пришлось искать выход. Попытки умолить царя были безответны (поскольку персы не прощали убийство послов – в том числе и как представителей самого царя, тем самым их убийство выступало одновременно и как символическое покушение на самого государя). С другими полисами персы поступали различно: тем, кто подчинился сразу, оказывалось всяческое благоволение; на тех, кто медлил, налагались кары – разумеется, ещё более серьёзные в случае, когда пытались сопротивляться. Но этому полису, пролившему кровь послов, видимо, предназначалась роль стать «уроком» для остальных греков – надежды договориться с персами не оставалось, сопротивляться им тоже не было шансов. Так что в итоге было решено погрузиться на корабли и отплыть в море, оставив город пустым. Обитатели города теперь превратились в морских странников, а так как жить чем-то надо, то занялись они пиратством. Здесь уже другим грекам пришлось разбираться с ними: они собрали достаточный флот и в морской битве разбили странников, часть из них потопив, часть – пленив и обратив в рабство. Но значительная часть уцелела и поняла, что так дальше продолжаться не может – в конце концов они все погибнут, теперь уже не от руки персов, а от своих же соплеменников. И тогда они приняли решение плыть в Южную Италию, где и выбрали место для нового поселения. А вот теперь главное: на всём протяжении этого рассказа Геродот говорит «полис»: это полис решил, полис плавает в море, полис пиратствует – и полис теперь на новом месте, за многие сотни миль от старого. На этом примере можно увидеть, почему отождествление полиса с городом неверно, ведь городов в этом рассказе два: один – в Ионии, второй – в Италии, полис основывает новый город, но это всё один и тот же полис. То есть полис может не просто переместиться, а переплыть два моря, оказаться в совершенно другом месте, но остаться самим собой. Более того, в середине этой истории никакого города вообще нет, а вот полис есть, как в другом известном рассказе афиняне укроются за деревянными стенами, как пророчествовал оракул, каковыми, по толкованию Фемистокла, окажутся борта их кораблей – и они одержат победу при Саламине над персидским флотом.
То есть полис – это не стены, которых, как в случае со Спартой, может и не быть, – это сообщество, некий человеческий союз. Как подчёркивал, возможно, излишне рьяно великий французский историк XIX века Фюстель де Куланж, это сообщество религиозное, объединяемое общим культом/культами. В этом смысле боги разных полисов – скорее разные боги: Афина Афинская и Афина Аргосская не тождественны друг другу (хотя в дальнейшем мысль и религиозное чувство греков будут двигаться по пути универсализации и приравнивания местных божеств, понимая их как варианты почитания одного и того же бога, понимая, например, египетского Амона как Зевса, ну а более всего мы это знаем по греко-римскому пантеону, где зачастую Юпитера склонны понимать как латинское имя Зевса, Минерву – как другой вариант именования Афины, Венеру как Афродиту и проч.).
Полис находится под защитой своего божества, которое благоволит ему и ждёт от него соответствующих жертв и почитания. Именно поэтому почитание богов полиса не является частным делом: когда Сократу в 399 году будет предъявлено обвинение в нечестии, то есть непочитании богов Афин, то Сократ в ответ не будет рассказывать о своих, как бы мы сейчас сказали, религиозных убеждениях. Не будет оттого, что это по большому счёту к делу не относится: он же, отводя обвинение, сошлётся на недавно принесённую им жертву. Обвинение же основано на том, что полис почитает своих богов – и его граждане должны делать это (поскольку полис состоит из граждан), непринесение жертвы может оскорбить бога или богиню, навлечь на полис беду, и потому полис контролирует – совместно – выполнение гражданами своих религиозных обязанностей, опять же, не в заботе об их собственном благополучии, а потому, что это касается полиса как целого. Преступление, оставленное без наказания, может навлечь кару на всех остальных – и они в заботе о себе и о целом следят за тем, чтобы жертвы приносились.
Но что ещё важнее – полис непременно является реальным сообществом: его не просто можно увидеть, а его вновь и вновь наблюдают, ведь полис – это множество его граждан, которые становятся единым целым (под водительством или покровительством бога) в момент принятия решения. Полис являет себя воочию в народном собрании – будет ли это собрание перед царём, старейшинами или как-то ещё. Поэтому полис не может быть ни слишком большим, ни слишком маленьким: так, Аристотель, наверное, величайший и уж точно один из величайших умов в истории человечества, «учитель тех, кто знает», отмечал, что Афины его времён уже сложно назвать полисом. Афины стали слишком велики, насчитывали несколько десятков тысяч граждан, а это значило, что собраться им вместе для того, чтобы совместно обсуждать свои дела, принимать решения, взвесив за и против, невозможно – как невозможно уже и знать своих сограждан. В буквальном смысле слова тридцать тысяч – это уже столько, что многие из них тебе не известны никак, ты никогда не встречал их, их лица тебе ни о чём не говорят. Ведь полис предполагает ещё и то, что другие тебе ведомы: ты знаешь, чего ждать от них, знаешь, к чему они способны, какая у кого репутация: вместе с ними ты растёшь и стареешь. Так что Платон, учитель Аристотеля, путём сложных подсчётов приходил к выводу, что в полисе должно быть 5040 граждан – тогда он идеален, то есть соответствует своей идее. На деле, конечно, полисы были очень различны. Так, Плутарх, живший в маленьком греческом полисе в I в. н.э., отвечал на вопросы знакомых, отчего не покинет его и не переселится в другой, что не хочет наносить своей родине урон, ведь всех граждан там было, помнится, 13 – и, следовательно, потеря или приобретение каждого была очень значима.
Но это, конечно, уже исключение. Обычный полис насчитывал несколько тысяч граждан – число значимое в том числе и потому, что позволяло ему быть свободным в греческом понимании: иметь силы защищать себя, быть значимым для друзей и опасным для врагов. Быть свободным означало жить по собственному закону (автономно – от греческих слов auto и nomos, «своезаконно), то есть так, чтобы над полисом не господствовал никто из людей – ни другой полис, ни царь, например персидский, ни тиран. Так что в греческом понимании свободными полисами были одновременно и Афины, и Спарта – очень разные по внутреннему устройству, очень различно понимавшие (говоря нашим языком) пределы свободы своих сограждан, но для грека быть свободным означало не быть в чужой власти, не быть рабом – и вполне это было возможно именно для гражданина свободного полиса, поскольку твои права вытекали из твоего гражданства. И самое страшное, что можно было представить, – это быть изгнанным из своего полиса, что выступало как замена смертной казни – да во многом и равнялось ей. Ведь изгнанник оказывался вне покровительства своего полиса и его богов: отныне каждый мог безнаказанно его ограбить, убить, обратить в рабство, поскольку не было никого, кто бы заступился за него, а быть гражданином значило иметь за собой свой полис (и потому было очень важно, гражданином какого полиса ты являешься – ведь это значило и то, кто будет мстить в случае обиды, можно ли пойти на риск обобрать этого купца, поскольку за ним лишь маленькая, незначительная община, ссора с которой не важна – или же за ним вся сила Афин). И не случайно первое, что мы узнаём о каждом из греков, – это то, уроженцем какого полиса он является, это то, что сообщалось в первую очередь – и что дошло до нас, и поныне помнящих о небольшом полисе Стагире – оттого, что его уроженцем и гражданином был Аристотель.