В нашей семье было не принято вспоминать о репрессированном родственнике – моём двоюродном деде. Плешковы – а это было большое дворянское семейство – жили тогда в Тульской губернии, где занимались торговлей хлебом. У них была своя мельница, стоявшая близ села Куркино неподалёку от Куликова поля, муку и зерно они возили и в Москву, и за границу – в Европу. Кстати, в той же Тульской губернии жили и другие мои предки – семья Кочетковых, тоже купцы-лабазники, кормившие всю Европу хлебом. И после революции старший из Плешковых – Михаил Плешков, двоюродный брат моей бабушки – был расстрелян в самые первые годы большевистского террора. Всех же прочих родственников, включая и мою бабушку с мужем с шестью детьми, советские деятели объявили «лишенцами», то есть лишили буквально всего – от имущества до избирательных прав.
И мой отец Серафим Дмитриевич, которому во время большевистского переворота исполнилось всего 10 лет, прекрасно помнил, как они с братьями и старшими сёстрами голодали, как в поисках куска хлеба им пришлось покинуть родной дом и скитаться по всей стране, как новые власти гоняли их с места на место, как зайцев, не давая даже снять временного пристанища… Не так давно я читал воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам о том, как она спасалась от ареста, убегая из-под носа тех, кто хотел её арестовать. Помню её строки: «Меня от ареста спасла бездомность. После второго ареста О.М., когда я слонялась без жилья и прописки, за мной пришли в нашу последнюю калининскую комнату, но меня там уже не было. Западни для меня не нашлось, и меня, бездомную, забыли, поэтому я выжила и сохранила стихи О.М.»
Дьяконскую хиротонию Георгия Кочеткова совершает ректор академии архиепископ Кирилл (Гундяев). 7 апреля 1983 г.Текст подготовил Владимир Тихомиров
