В 2026-м исполняется 205 лет со дня рождения Достоевского. С началом 2026-го Фёдор Михайлович плотно вошёл в мою жизнь. Сперва, на затравку, я прочитала книгу писательницы Надежды Лидваль «День города» про альтернативный город Омск, жители которого поклоняются писателю Ф.М., отбывавшему в нём каторгу. По-настоящему всё началось с моей поездки в Петербург в середине февраля по писательским делам – меня ждали читатели. Мы поселились недалеко от Сенной площади: в 15 минутах ходьбы до дома Раскольникова с Столярном переулке. Сам этот дом я бы никогда не обнаружила и не узнала бы о нём, если бы не экскурсия в Музее бомжей. Нам рассказали, что в районе Сенной было сосредоточение ночлежек и питейных заведений и что в Столярном переулке, где жил герой «Преступления и наказания», кабак был практически в каждом подвале, а в романе описана вся эта удручающая атмосфера нищеты. Я принялась перечитывать роман, чего не делала с 19 лет. И уже позже на карте сама нашла неподалёку дома Сони Мармеладовой и старухи-процентщицы на набережной канала Грибоедова. Поездка получилась иммерсивной: даже несмотря на то, что действие романа происходит в июле и герои страдают от жары и смрада бедных кварталов, а мы с мужем страдали от самых морозных дней зимы в Питере, на которые выпало наше путешествие. А по возвращении в столицу нас ждал бесплатный фестиваль «День съ Достоевскимъ» в библиотеке им. Некрасова, который был организован совместно с «Мастерской Брусникина».
Я никогда не считала себя либералом, в том числе и в литературе, но явно относилась с критикой к людям, которые предвзяты к современной литературе и читают только классику. В этом мне виделось обесценивание моего труда и труда моих коллег. Порой, признаюсь, хотелось дать бой замшелым консерваторам и синим чулкам и кричать, что классика устарела и не отражает актуальную действительность. Но я читаю сейчас Достоевского – и происходит магия. До этого я три года подряд читала исключительно современную русскоязычную прозу. На этом контрасте опыт чтения Достоевского поразителен. Я могу его сравнить с тем, как будто бы я всю жизнь питалась обычно, но беспорядочно: то чипсы, то газировка, то сэндвич, то майонезный салат. В общем, быстрые углеводы. И вот я вдруг перешла на здоровое питание из белка и клетчатки и чувствую, как становлюсь физически здоровее.
Не хочу отрекаться от преданности современной прозе и говорить, что она сплошь чипсы и фастфуд. Если продолжить гастрономическую аналогию, современная проза может быть даже весьма изысканным блюдом. Но оно не всегда насыщает. Достоевского же, напротив, тяжело переваривать, но после него ощущение внутренней собранности. Он перестраивает внутренний метаболизм. Это значит, что у меня изменилась потребность, и эта потребность в первую очередь духовная.
Фото: Зыков Кирилл / Агентство «Москва»Про современных писателей часто говорят, что среди них нет Достоевских. Мол, мир сейчас беден на гениев. Эта консерваторская формула звучит почти как культурный приговор. В ней и ностальгия, и пассивная агрессия, и скрытая тревога: если больше нет фигур масштаба Фёдора Михайловича, значит ли это, что иссякла сама энергия большой литературы? Современные авторы закатывают глаза, но я уверена, что все так или иначе задумывались над тем, почему «боллитра» измельчала, а кто-то даже и знает ответ.
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять не то, почему «сейчас нет Достоевских», а в чём состоял его феномен. Феномен Достоевского связан не только с масштабом его личности и новаторством в литературе, но и с устройством культурного поля XIX века. Романы публиковались в толстых журналах вроде «Русского вестника», и их читала практически вся образованная Россия. Журналы были тем, чем являются сейчас для нас соцсети, медиа и книжный рынок вместе взятые. Спор о романе был спором о судьбе страны, герой становился предметом национальной дискуссии, а писатель – философом и пророком. Сегодня культурное поле фрагментировано, и роман – лишь один из множества доступных современному человеку форматов. Сейчас гораздо больше авторов и издательств, больше конкуренция за влияние. Единого центра, где формируется канон, нет, и поэтому даже по-настоящему сильное произведение может остаться внутри своей аудитории.
Для примера: Раскольников публикует свою знаменитую статью в газете, и его теория о «тварях дрожащих и право имеющих» вступает в спор в идеалами эпохи и доходит до всей просвещённой общественности Петербурга (включая следователя). Однако же если сейчас студент столичного гуманитарного вуза опубликует манифест в толстом журнале, а вероятнее всего – в своем блоге (потому что в журнал или газету такое просто не примут), его прочитает очень ограниченная аудитория, живущая в своем информационном пузыре. При этом если представить, что в 1860-е были бы реалии как в современной России и героем «Преступления и наказания» был бы студент ВШЭ с блогом на 40 подписчиков, роман всё равно прогремел бы на всю страну. Измельчали не герои, а рассыпалась аудитория, способная оценить роман.
И если раньше редактор «Русского вестника» решал, что важно, сегодня это решают алгоритмы и тренды, социальная динамика, культурные инфлюэнсеры и гейткиперы тоже – но однако же нет больше такой чёткой вертикали, как прежде. Отсюда иллюзия «отсутствия гениев»: дело не в их отсутствии, а в распаде единой сцены, на которой их можно было бы признать. Гении в XXI веке возможны, и они есть, но всю страну в одном тексте они не соберут.
Фото: Сандурская Софья / Агентство «Москва»Когда начинающий автор пытается написать «под классика», он неминуемо терпит провал. Попытка подражать классике обречена. Феномен классики не в стиле, не в устаревших словечках и даже не в длинных исповедях героя и не в религиозно-философских диалогах. Когда начинающий писатель пытается всё это стилизовать, получается декорация – воспроизведение формы вне исторического контекста. А гений классика – именно в нём, как реконструкция он невозможен, он может принадлежать только своему времени. А что касается исповедей… Говоря от лица своих героев о предельных величинах человеческого состояния, Достоевский прибегает к мессианскому пафосу. При всём безупречном и захватывающем сюжетостроении «Преступления и наказания», при живом юморе, который в романе наличествует, он порой пишет предельно серьёзно, так, словно от его слов зависит спасение души (и это неиронично так и есть). Современная культура, напротив, чрезвычайно иронична: люди общаются на языке мемов; авторы при работе над текстами выстраивают дистанцию с читателями, которая часто строится на иронии и саморазоблачении. Пафос высмеивается, писатель больше не имеет права говорить от лица всего человечества, да и после всех ужасов и исторических травм XX века попросту невозможно писать с мессианской серьёзностью. Пафос в современной литературе считывается как наивность и стилизация, он больше несёт не миссию, а разве что культурную вторичность. Если спросить современного автора, что он пишет, наверняка он ответит, что пишет текст. Просто текст, чтобы его читали. Без цели перевернуть мироздание.
И всё же Фёдор Михайлович пишет о том, что не устаревает. Жажда признания и превосходства, ненависть к слабости, страх быть серой массой, способность к эмпатии и её утрата – всё это заботит и интеллектуала XXI века, который хочет возвыситься над толпой. Внутренняя раздвоенность Раскольникова, который не выдерживает не суда, но своей теории, – это универсальный конфликт. И пока существует человек, он будет повторяться в новых формах. И именно серьёзность вопросов, которые ставил Достоевский и другие классики в своей прозе, заставляет перечитывать классику – потому что они сами верили в их серьёзность, и поэтому, не прячась за постмодернистской усмешкой, она работает; потому что современному читателю нужна «духовная пища», та самая плотная, тяжёлая, здоровая пища. Достоевский не писал ради величия, он доводил вопросы до предела. Поэтому и главный вопрос надо ставить по-другому: не «почему нет новых Достоевских?», а «в чём предел нашего времени?». Возможно, моя потребность перечитывать русскую классику сейчас сводится к тому, чтобы со мной говорили на пределе. Если Достоевский сегодня невозможен как фигура, это не значит, что невозможна великая литература. Это значит, что её предел ещё не найден. И вопрос не в том, кто станет новым Фёдором Михайловичем, а в том, готовы ли мы читать текст, который снова, без иронии, поставит человека на край и заговорит о самом главном.
