– Вера, если сюжет романа «Семь способов засолки душ» пришёл во сне, то как возник замысел новой книги – «Царствие мне небесное»?
– В какой-то момент я заметила, что с близкими и в интервью пытаюсь говорить об онкологии. А потом мне позвонила знакомая, которой диагностировали рак. Она прочитала моё интервью: оно её очень поддержало. И я подумала, что пора написать об этом опыте, но не нагнетать страхи, а поделиться тем, что мне помогло, и рассказать истории людей, победивших рак. Я брала интервью у бывших онкологических пациентов и у врача, который меня оперировал. В книге очень много описаний природы. Это именно то, что давало мне силы. Потому так подробно рассказываю о даче в Подмосковье. Это близкое с детства место. Мысль о том, что я очень хочу туда вернуться, увижу, как распускаются весной почки, как прилетают и улетают птицы, очень помогала справиться с болезнью. Природа и возвращение на дачу дали мне импульс жить несмотря ни на что. Во время болезни мне многое стало неважно: например, будет ли у меня муж, машина, работа или нет. Единственное, чего я хотела, – жить, наблюдать жизнь вокруг и видеть, как растёт мой сын.
– Природные зарисовки очень важны как рифмы, созвучные этапам жизни болеющей и выздоравливающей героини. Дача – важный семейный символ и в новой книге – с яблонями, грядками и ещё живыми бабушками. А что для вас сейчас значит дача?
– Это место силы, очень тёплое, семейное. Я на даче действительно отдыхаю, не могу работать. Наш дачный дом для меня и моего сына – член семьи, и я надеюсь, что он так и останется частью нашей семейной истории. Теперь от прежнего – бабушкиного – сада мало что осталось: большую часть старых яблонь пришлось выкорчевать из-за парши. Но я надеюсь когда-нибудь восстановить сад в былом виде. Сама я люблю высаживать хвойные: у меня отлично растут сосны и ели. Когда-то они были крохотными однолетними самосейками, которые я перенесла с дорожек на солнечные места участка. Теперь они выше меня. Так что можно сказать, что на месте части сада я вырастила лес. Дача для меня – это возвращение в детство, к семье. Возможно, возвращение в первозданное состояние, когда жизнь только начинается и кажется, что впереди лишь свет и успех. Все мои старшие родственники теперь лежат на кладбище, которое расположено недалеко от дачи. В детстве я ходила туда вместе с бабушками, теперь прихожу раза два в год весной и летом убирать могилу. Каждый год она зарастает ландышами, которые цветут в мае, – любимые цветы одной из моих бабушек, что тоже, как мне кажется, знак.
Вера Богданова. Фото: из личного архива– А как окружающие реагировали, узнав о сюжете книги?
– Врач читал мои книги и отнёсся к предложению поговорить спокойно. Я изменила имена и пишу в романе только комплиментарное: я очень благодарна врачам, которые меня спасли. Близкие о сюжете не знали до последнего. Когда пишу – я до последнего не рассказываю, о чём книга. Муж (писатель Рагим Джафаров. – Прим. авт.) знал о сюжете, когда я уже заканчивала книгу. Он отреагировал хорошо, но он не фанат описаний природы, которых там много.
– Сегодня автофикшн – популярный жанр, особенно он любим женщинами. Как бы вы объяснили почему?
– Тут несколько факторов. Во-первых, мода. Во-вторых – желание женщин говорить о своём опыте, потому что долгое время такой возможности у них не было. Сейчас больше семидесяти процентов читателей – женщины. Мне кажется, примерно столько же и пишущих. Вот и получается: женщины пишут для женщин о женщинах. Мне кажется, это нормальный поиск равновесия, когда в литературе восполняются недосказанные и не высказанные ранее вещи, которые ранее считались незначительными.
– В новой книге вы говорите о болезни, старости, смерти – насколько читатель готов к такому разговору, нет ли ощущения, что многие от этих тем прячутся?
– Мне кажется, читатели делятся на две группы. Первые читают о сложном и неудобном, говорят: «Отлично! Я это видел, всё так, это жизненно». А вторые заявляют: «Ужасно! Я это видел, но зачем об этом писать?» Обе реакции нормальные, у людей разная психика и ожидания от книг. Я понимаю людей, которые хотят лёгкого чтения, возвращаясь с работы. Потому вставляла в текст описания природы. Когда мне хочется расслабиться и успокоиться, я перечитываю книги на русском и английском о природе. И мне бы хотелось возвращения этого жанра. Он в России незаслуженно забыт.
– Где грань между художественный текстом и биографическим и должна ли быть эта грань?
– Каждый автор это сам решает. Мои художественные тексты во многом автобиографические.
– «На постсоветском пространстве не выработаны ритуалы сочувствия», – говорит героиня, рассказывая о том, как окружающие разной степени близости отреагировали на тяжёлый диагноз. Как считаете, меняются ли эти ритуалы?
– Ритуалы точно меняются. Это заметно и по тому, как люди разных поколений реагировали на мои рассказы о здоровье. Дело не в чёрствости старшего поколения, а в непонимании, как выразить сочувствие больному, вплоть до ступора. Когда речь идет о похоронах, я заметила, люди менее скованны в проявлении своих реакций. И сам больной тоже чувствует некоторую вину, он будто не должен нагружать окружающих «пугающей» информацией. Когда я говорила с другими пациентами, заметила: они с такой радостью рассказывают о своих процедурах, диагнозах. И я их понимаю: люди хотят выговориться, чтобы снизить напряжение. Мне тоже хотелось, и этого очень не хватало.
– В книге родственник оборвал разговор и перестал общаться, узнав о раке. Подруга исчезла в делах, а некая дама прислала назидательное эсэмэс о необходимости прощать, за что была заблокирована. Наверняка подобные неприятные ситуации знакомы многим, хотя от этого легче не становится. Почему люди начинают шарахаться от раковых больных?
– Находиться рядом с больными тяжело. И тут я людей понимаю. В книге я пишу о том, что не понимала, как вести себя с больной бабушкой, за которой ухаживала. Осознание того, что ты никак не можешь человеку помочь, а очень хочешь, даёт ощущение беспомощности. А мучительно подбирать слова и чувствовать себя бесполезным не хочется никому, потому проще исчезнуть или приободрять по телефону: «Ну ты держись! Всё же хорошо у тебя?» Думаю, это не со зла, хотя ситуации разные. А как себя вести? Могу сказать за себя: просто приезжать к человеку, держать за руку и слушать. Быть рядом.
– Складывается впечатление, что для многих читателей литература – это поле если не больших смыслов, то больших эмоций. А каких тем ты ждёшь от современной прозы? И о чём пока не очень получается говорить?
– Я в последнее время слышу, в том числе от некоторых молодых авторов заявления о том, как надоела тема «травмы» и что писать надо о чём-то «светлом». Я в этой позиции вижу желание быть не таким, как все: вы вот говорите о неудобном, а я – поперёк пойду. Или же просто эскапизм — на что писатели и читатели тоже имеют право. Но мы только начали рассказывать о родах, болезнях, потере родственников, эмиграции. Обо всём этом появляются книги, и мне бы хотелось развития этой тенденции. Мне бы хотелось внимания к темам, которые продолжают отодвигать, например, домашнее насилие. Понятно, что только художественная литература ничего не исправит, но злободневность темы это не отменяет. И остаётся надежда, что книги хоть немного, но помогут изменить ситуацию к лучшему.
