– В современном мире есть разные, как теперь говорят, «режимы памяти»: в одном пространстве принято помнить что-то так, в другом – эдак. И не всегда эти пространства даже обособлены географически. Наша история ХХ века до сих пор предстаёт в глазах самих русских людей то трудной, то славной. И кажется, что споры сторонников обеих концепций, церковным языком говоря, совсем безблагодатны, хотя часто полны нравственного и даже гражданского пафоса. Мы ищем выход из этого лобового столкновения – и вот явилось размышление о том, что память может быть святой, а не просто трудной, что можно искать здесь христианский выход.
– Я очень рад, что в нашем разговоре с самого начала соотносятся именно эти два понятия: трудная и святая память. Они, конечно, связаны друг с другом, хотя при этом не перестают быть противоположными. Трудная память – это уж точно не святая память. «Иго Моё благо и бремя Моё легко», – говорит Христос. Поэтому святая память – это не что-то мрачное, тяжёлое, но это и не просто «славное прошлое», как сейчас было замечено, – это совсем другое. Термин «трудная память» изначально возник в либеральных кругах, в кругах, выросших прежде всего на осмыслении трагедии Холокоста. Память о Холокосте, действительно, является трудной: это такая безысходная трагедия, которая делает возможным вопрос: «Если был Освенцим, жив ли Бог?». Вопрос очень актуальный и для иудейской, и для либеральной, часто атеистической, среды. Этот вопрос соответствует духу названных сообществ, некоторому взиранию на мрак прошедшей жизни, им свойственному. Кошмар, уныние, ужас – и точка. От этой точки всё время предлагается оттолкнуться, но не очень понятно куда. Я сразу оговорюсь, что во всяком сообществе есть достойные исключения, но их немного. И они не определяют самосознание своего круга. Конечно, многим людям, инстинктивно не принимающим идеологизацию «сверху», прославление всего советского проекта – ту линию «славной истории», в которой много откровенной лжи, – хочется что-то ей противопоставить, и они оказываются включены в разговоры о трудной памяти. Увидеть, что есть иной выход, какое-то иное видение собственного прошлого – в духе и смысле Христовой правды – не так-то просто. Даже церковным людям, даже членам православного братства! Хотя, казалось бы, мы все знаем: у христианина безвыходных положений не бывает. Не бывает безысходных трагедий. Наш Господь не просто жив – Он претерпел крестную смерть и воскрес! Как же нам перестать надеяться на Бога, отказаться видеть Его действие в истории и жизни?
– Но как его увидеть, когда речь идёт о трагедиях ХХ века? Вы имеете в виду память о новомучениках, говоря о возможности святой памяти?
– Я думаю, вы тоже понимаете: святая память и память о святых – это вещи близкие, но не тождественные. Память о новомучениках – это некая часть, важнейшая часть нашей общей святой памяти. Это память о кресте новомучеников и исповедников российских, их откровениях и духовных открытиях. Действительно, их опыт свидетельствует, что все страшные испытания, которые при взгляде извне могут казаться беспросветными, несут в себе свет, когда совершаются во имя Христа. Но это тоже нужно уметь принять и понять. До сих пор находятся люди, даже церковные люди, даже люди в сане, – я непосредственно с ними общался, – которые, соблюдая все необходимые в таком случае формальности, на какой-то последней глубине не верят в опыт новомучеников. Обычно звучит такая фраза: «Да какая там смерть за Христа! Убивали людей просто за принадлежность к церкви: при чём здесь мученичество? Мученик – свидетель о Христе. Они что – свидетельствовали о Боге энкавэдэшникам? Нет, просто сидели, а потом их выводили и расстреливали – и всё». Я попутно добавлю, что обычно те, кто придерживаются таких взглядов, находятся в очень духовно тяжёлой ситуации: они не верят и в реальность Церкви. И такого, к несчастью, много! Не случайно память о новомучениках так мало вдохновляет современников: надо не просто страдать за Христа – не в этом же одном их наследие – а жить по-христиански, искать правды Христовой в жизни. Огромная задача – собирать по крупицам опыт жизни исповедников ХХ века. Ведь часто новомучениками становились очень простые люди, как, например, отец Алексий Смирнов, обычный подмосковный батюшка, который служил в храме недалеко от нашего культурно-просветительского центра «Преображение». Можно даже сказать, что не случись советской власти, никаким святым его бы, наверное, не назвали, хотя он много хорошего делал, честно служил Богу и людям. Но вот он стал новомучеником – и сам факт того, что он не изменил своему служению ни в чём, несмотря на дух времени, – свят. А скольких своих новомучеников и исповедников мы вовсе не знаем! Конечно же, их гораздо больше, чем было канонизировано в 2000–2001 году на Архиерейском соборе.
Священник Георгий Кочетков. Фото: psmb.ru– Из вашего ответа также следует, что есть какие-то иные грани святой памяти, помимо памяти о святых. С чем они связаны?
– Если говорить о святой памяти, то важнейшее здесь понятие, которое прямо соотносит нас с Господом Богом, – это Божья память. И поскольку мы через Христа едины с Богом, святая Божья память должна жить в нас и через нас. Что включает в себя Божья память? Раньше сам чин отпевания предполагал, что всякий почивший свят. Когда сегодня совершается отпевание откровенно неверующего человека, околоцерковного забулдыжки, – это всегда вступает в резкое противоречие с чином. Нам важно в таком случае находить хоть какую-то основу для утверждения, что человек, простившись с жизнью, пребывает в памяти Божьей, чтобы нам хотя бы надеяться на его последнее покаяние. Бог спасает людей в Своей вечной святой памяти. Пока человек ещё не в Царстве Небесном, пока не настало всеобщее воскресение, он живёт в этой святой памяти. Божья память – живая, в ней нельзя умереть. Это очень важно. Это как раз о самом главном в нашей жизни: о «праведности, мире и радости во Святом Духе», которые даровал нам Господь, и обильно даровал, даже в ХХ веке. «Праведность, мир и радость во Святом Духе» – плоды святой памяти. Видите, совершенно другие, даже противоположные смыслы открываются нам при этом разговоре, которых просто не может быть в разговоре о памяти трудной. Святая память – это одновременно и плод веры, и то, что поддерживает в нас веру. Она выявляет подлинное, сохраняя только то, что соотнесено с Богом, и давая силы покаяться во всём остальном, чтобы жить во Свете. Покаяться всерьёз, измениться и опираться на Божье – это ни в коем случае не тонуть, не вязнуть в бесконечном трудном наследии, ибо не желает Господь смерти грешника. Мы должны углублять и восполнять свою святую память – и в смысле памяти о новомучениках и исповедниках, и в смысле расширения и углубления памяти Божьей в нашей жизни, её действия в нас и через нас. Этот Свет должен распространяться.
– Понятно, что вся новозаветная история пронизана светом именно святой памяти. Мы не можем говорить о Великой пятнице в категориях трудной памяти, и, конечно, не можем говорить о Христовом Воскресении в терминах славной памяти: дескать, ура, товарищи! В обоих случаях мы чувствуем не просто фальшь, а даже кощунство. Однако события Пасхи крестной и воскресной предельны, это основа христианского Откровения. Можно ли, воспользовавшись той же оптикой, посмотреть на историю России в ХХ веке? Является ли она в какой-то мере сопоставимой святыней? Можем ли мы сказать, что пережитое страной в ХХ веке связано не только с опытом Креста, но и Воскресения? И где же тогда сейчас воскресший русский человек?
– Постольку поскольку мы связываем святую память с опытом веры и верности, с опытом любви к Богу и ближнему, к Церкви, народу, земле, живому преданию и традиции, конечно, мы можем говорить и о Кресте, и о Воскресении, размышляя о нашей истории в ХХ веке. Крест ведёт к воскресению, но не безусловно ведёт – тут есть одно условие: опыт креста должен быть воспринят адекватно и полноценно, воспринят живым сердцем и живой верой. Если опыт креста, пережитого Россией в ХХ веке, послужит встрече с Богом людей, которые от Бога отпали, или Бога забыли, или были насильно от Него отлучены, пусть даже одними внешними обстоятельствами своего воспитания и своей среды, – тогда он станет и воскресным. Именно поэтому так важно увидеть произошедшее с нами и как опыт святого Креста, не просто креста как орудия пытки, казни, а животворящего Креста – как Голгофского пути, который является самым высшим проявлением Божьего дара Любви и Свободы. Если в нас зачнётся этот опыт Любви и Свободы, если мы откликнемся на него, разве он не приведёт нас к Воскресению, к восполнению всего безвозвратно утраченного, изломанного и убитого?
Мы не можем вернуть старый русский народ, мы не можем вернуть старую Россию, нашу прежнюю культуру и историю. Возврата к прежнему нет, не будет простого воскрешения. Но мы можем надеяться на Воскресение! В Воскресении восстаёт всё новое, творится всё новое. В нём может быть сотворён и новый русский народ, и наша новая страна, и новая Русская церковь. У этой новизны есть два осязаемых основания: опыт новомучеников и исповедников, воспринятый в полном объёме, – раз, и опыт русской эмиграции – два. Там тоже были большие страдания, было удивительное напряжение творчества и в науке, и в богословии, и в философии, и в церковной жизни, хотя было, конечно, как всегда, и другое. Ничего не надо идеализировать. Я бы сказал, резюмируя, что у нас почти нет выбора: если мы верим, что есть святая память, мы не можем не связать её с опытом Креста, а связывая со святым Крестом, мы не можем не прийти к святому Воскресению.
– Я знаю немало разнообразных проектов в области памяти о ХХ веке, даже сама участвую в одном из них, и кажется, что основная проблема, часто приводящая к угасанию вдохновения в команде, связана как раз с тем, что сложно сформулировать, к чему мы ведём, о какой надежде свидетельствуем, говорим. Чтобы – что? И это, видимо, как раз вопрос веры.
– Да, это вопрос вхождения в опыт Креста. Для нашего народа его Голгофа была связана ещё и с началом постконстантиновского периода церковной истории. Нужно было пройти через этот ад, чтобы открылось нечто совершенно новое. Да, не только мы проходили через врата ада, не только наша страна и наш народ, но у нас это вышло тяжелее всего. Это важный исторический факт, ведь и константиновский период церковной истории, период симфонии церковной и государственной властей, начинался с опыта Креста. Помните видение императору Константину креста на небе со словами: «Сим победиши»? Так и постконстантиновский период, связанный с новым качеством соборности и общинности в Церкви, тоже начался с опыта креста. Только смысл этого видения Креста для нас, в нашей истории ХХ века, иной, оттенки крестного света другие. Откровение общинно-братской жизни, личностности и соборности в Церкви связано именно с этим опытом Креста – совершенно конкретно. Я вполне могу сказать, что то, что родилось наше братство, – это плод того времени, когда в нашей стране разверзлись бездны, начиная с 1917 года. Такая перспектива очень важна во взгляде на церковную историю. Престолом Божьим в ХХ веке становится остаток верных, тех, кто устоял в испытаниях, а все остальные престолы начинают иметь относительное значение.
Сон Константина I и битва у Мульвийского моста. Фото: Национальная библиотека Франции– Я вспомнила в связи с вашими словами цитату отца Иоанна Слободского из его статьи 1906 года с говорящим названием «Исповедание»: «При таком положении дела близок час, когда будет объявлена христианству война. И требование исповедать Христа жизнь поставит по-старинному во всей силе: кто Христов, а кто Антихристов. День испытания сожжёт солому, но зато обнаружится золото, вкраплённое в руду человечества, явятся новые исповедники, новая жизнь, новая победа. И пусть это исповедание будет объявлением любви взамен языческой ненависти, охватившей сердца, положительным созиданием Царства Божия, а не яростным лишь разрушением царства человеческого». Для меня это пример веры в Крест и Воскресение – ещё задолго до того, как все события ХХ века совершились вполне. Но вот интересно: бесспорно, что к святой памяти возводит опыт непорочной жертвы. А может ли возводить к ней опыт личного или соборного покаяния? Если мы говорим о событиях Страстной седмицы, то неизбежно вспоминается и отречение Петра, и его покаяние, давшее плод сторицей, вернувшее апостола к реальности святой памяти. Видите ли вы, батюшка, таких «Киф», на опыт покаяния которых можно опереться, чтобы прорваться к святой памяти? Много ли ещё людей могут стать утверждением Церкви в своём покаянии?
– Я думаю, реальность опыта покаяния делает возможной жизнь людей в одном духе, в духовном единстве – при всех наших несовершенствах. Поэтому я верю, что этот опыт есть, по крайней мере у тех, кто созидает братские отношения в церкви и народе. Таких людей немало. Конечно, тут далеко не всё ещё сделано: у нас у всех есть большие перспективы, мы ещё не сделали всех выводов из случившегося с нами в ХХ веке. Но важно, что мы сделали главный вывод: что нельзя жить по-прежнему, нужно переменить ум, обратившись к Богу и человеку. Это абсолютная новизна приближения к Царству Небесному, взыскание 1000-летнего Царства Христа уже здесь, в реальности общинно-братских отношений друг ко другу. Это жизнь в служении, общении, любви и свободе, которые мы можем вместить и реализовать каждый в свою силу, в свою меру, по своему усердию, но главное – все вместе. Поэтому я бы сказал, что живой опыт покаяния – это и личное, и соборное дело, и оторвать одно от другого нельзя.
– У меня был ещё один вопрос в связи с вашим предыдущим ответом. Когда мы говорим: надо было пройти через ад, чтобы открылась новая жизнь, – легко исказить эту фразу в том смысле, чтобы понять ад как силу, «что вечно хочет зла, но совершает благо». А отсюда уже прямая дорога к транслируемому определёнными кругами воззрению, что Господь в ХХ веке нас покарал, что бесчинства Сталина вписываются чуть ли не в божественный промысел, что нас твёрдой рукой вели в рай и т.д. Кажется, разница между этой точкой зрения и тем, о чём вы говорите, – в готовности отвечать за себя и свою историю. Мысль о Сталине как о промысле рождается тогда, когда всякую ответственность хочется снять, хочется успокоиться и думать, что у Господа есть готовый план, а от нас вообще ничего не зависит. Тогда и Воскресение – просто остановка в маршрутной карте. А вы говорите о том, что само Воскресение не безусловно – оно связано с нашим личным ответом на опыт и откровение Креста.
– Да, конечно. Здесь кое-что ещё нужно добавить: само обретение святой памяти требует труда, личного усилия и ответственности, как и обретение любого дара Божьего. Сам дар, конечно, даётся просто так, не по заслугам, но вот чтобы его воспринять, чтобы им жить – нужен труд. Желание «закрыть для себя вопрос», всё объяснить какими-то нехристианскими схемами несовместимо с таким трудом. Нам нужно войти в святую память, а всякое вхождение в плотные слои атмосферы, в плотные слои Духа, если можно так выразиться, не даётся даром, не может происходить за компанию. Но это и есть созидание личности человека, рождения человека как личности, его глубокого воцерковления, актуализация благодати таинства и тайны крещения. Такие вещи должны быть пройдены вместе с Церковью, но и лично – глубоко лично!
