– В начале декабря 1988 года я был 36-летним подполковником. Моим детям, двойняшкам, мальчику и девочке, исполнилось 13. Я преподавал на кафедре войскового тыла в Вольском высшем военном училище тыла в Саратовской области. Вызвал меня однажды начальник и сказал: «Готовься. Ты едешь в Чернобыль. Даю неделю на сборы». На тот момент ликвидация последствий Чернобыльской АЭС уже шла два года. От нашего училища должны были ехать три человека, я в этот список не входил. Но один человек подвернул ногу, и я его заменил. Ничего героического в этой поездке я и тогда не видел, и сейчас тоже. Я не был ни строителем, ни энергетиком, ни физиком-ядерщиком, ни радиохимиком, ни доктором. Я просто ехал заниматься материальным обеспечением личного состава научного центра.
– Вы могли отказаться?
– Не мог. Я потомственный военный, мой отец участвовал в Великой Отечественной войне, после войны служил офицером в артиллерийских частях. Жена тоже приняла новость спокойно. Что ей теперь: плакать, умирать? Поставили задачу – никуда не денешься. Поцеловались, чемоданы загрузили, сели в самолёт в Саратове, приземлились в Борисполе под Киевом. В аэропорту нас встретили и привезли в Ирпень – это около 50 км от ЧАЭС. В Ирпене нас ждала смена, мы всё приняли, доложились командиру, и они на следующий день уехали. А мы остались работать. Недавно я узнал, что тот человек, которого я сменил, умер от онкологии. Конечно, эти болезни связаны с радиационным воздействием на ЧАЭС.
– Вы понимали опасность командировки для здоровья?
– Конечно. Я к тому времени окончил военную академию в Ленинграде. Но все относились к опасности радиации легко. Это ж не война, где пули свистят, взрывы слышно. Радиация не имеет ни света, ни вкуса, ни запаха.
Карип Юсеев. Фото: из личного архива– Вы обеспечивали работы на 4-м энергоблоке ЧАЭС?
– Да, наш научный центр обеспечивал работы на территории 4-го энергоблока ЧАЭС. После аварии Министерство обороны СССР создало внештатный научный центр по изучению последствий на базе Московской военной академии радиационной, химической и биологической защиты им. С.К. Тимошенко. В нём действовало два управления. В первом работали практики: медики, военнообязанные. Они находились в Чернобыле, на лодочной станции, прямо на берегу реки Припять. И занимались дезактивацией территории, очисткой техники и транспортировкой заражённых материальных средств. Второе управление и штаб научного центра базировались в Ирпене. Там красивые места, сосновый лес. Второе управление было научным, занималось выработкой научно обоснованных предложений ликвидации последствий радиоактивного заражения территорий. Например, химики проводили работы по созданию специальной глины, которая впитывала с обмундирования радиацию. Новые руководитель центра и начальник штаба всегда приезжали на замену из РХБЗ им. С.К. Тимошенко.
– Сколько человек было в вашем отделе?
– Четверо. Я был помощником начальника научного центра Минобороны СССР по материально-техническому обеспечению. От нашего училища также ехал комендант – майор Лапшин, он же начальник продовольственной службы, который занимался организацией питания. Начальник вещевой службы подполковник Шарапатый занимался обеспечением обмундирования, нательного белья, постельных принадлежностей, а также списанием и вывозом их в могильники. И ещё с нами работал подполковник Киселёв, научный сотрудник, который защитил потом кандидатскую, из Чернобыля материал привёз.
– Срочники в вашем управлении были?
– Не было, не разрешали. Только один был срочник у меня водителем на УАЗике. Остальные все – военнообязанные.
– Вы жили в Ирпене?
– Да, там стоял санаторий, он и сейчас, наверное, там есть. Второму управлению под общежитие офицеров и штаб центра выделили двухэтажное кирпичное здание, оштукатуренное, покрашенное жёлтым, куда приезжали в командировки офицеры первого управления. У офицеров были отдельные комнаты.
– В чём ваша работа заключалась?
– Все схемы отладили до нас. Командир – подполковник Чернушевич – проводил совещание, где присутствовали я, начштаба подполковник Спасский, тоже из академии, и специалисты: радиолог – майор, начфин, начальник политотдела – полковник. Я, то есть материально-технический отдел, подчинялся напрямую командиру. На совещании говорилось: необходимо то-то и то-то, например, какое обмундирование необходимо применить. Начальник вещевой службы вёз в первое управление на лодочную станцию новое обмундирование, забирал старое, списывал и вывозил в могильники. Мы обеспечивали порядка 200 человек, то есть оба управления.
– Чем обеспечивали?
– Обувью, спецодеждой, постельным бельем, продовольствием. Лекарствами медик занимался, он не подчинялся мне. Респираторами, дозиметрами, приборами – химик-радиолог. Продукты привозили из чистых районов Киевской области, мы сами туда не ездили. Штаб и личный состав второго управления – мы их называли «наукой» – питались в столовой санатория по обычному советскому меню: борщ, супы, котлеты или мясо, салаты, гарниры: гречка, рис, макароны.
Фото: из личного архива– Чем вам запомнились те дни?
– Всё было организовано чётко. Командир ставил задачу привезти необходимые материальные средства – мы привозили. С утра люди уезжали на работу, затем возвращались на обед и снова уезжали до вечера. Научные сотрудники уезжали на неделю на лодочную станцию в Чернобыль, затем приезжали в Ирпень и сидели с отчётами. Не забывайте, что это были времена дефицита. Раз в месяц я организовывал выездную продажу товаров через киевский «Военторг». В Ирпень прибывала выездная лавка, привозила по заявкам офицеров ценные товары, которые в те времена нельзя было купить в обычном магазине. А каждый хотел привезти лучшие подарки жене и детям. В основном просили промышленные товары: кофты, платья, сапоги женские, туфли, духи импортные. Выглядело всё так. Сначала я приглашал в зал с разложенными товарами офицеров, они накупали себе всякого. Потом смотрю – уже никого нет. Запускал женщин, которые нас кормили в столовой. Они выкупали весь оставшийся товар. Киевляне уезжали домой пустыми.
– Вы какие подарки домой повезли?
– Я себе купил кухонный комбайн «Мрия» в полметра высотой. Еле довез. В комплект входили мясорубка, миксер, овощерезка, соковыжималка – 7 или 8 наименований. Жена до сих пор пользуется. Позавчера внук приходил, делал в ней себе молочный коктейль из мороженого.
– Ценные продукты через вас можно было купить?
– Мы снабжались через магазин в Ирпене. Офицеры составляли большой список, я суммировал, составлял заявку с подписью командира и печатью. Потом продавщица магазина ехала со мной на базу, получали дефицитное. Иногда по заказам офицеров привозили вино красное в коробках – офицеры говорили, что оно якобы радионуклиды выводит.
– Доводилось вам ездить в Чернобыль?
– Один-два раза в неделю я ездил на лодочную станцию, в 30-километровую зону отчуждения. Чтобы туда отправиться, нужно было переодеться в ПуСО – пункте спецобработки. ПуСО оборудовали на первом этаже здания. Это был двухэтажный дом, внизу душ и ящики с одеждой. На каждом ящике писали фамилию и клали в неё вещи. Мы снимали с себя повседневную военную форму: рубашку, брюки, китель, туфли, фуражку. Выходили из душа, из своего шкафа вытаскивали одежду для зоны – обмундирование, как у солдат: хэбэшную песочного цвета куртку, брюки, ботинки. Это была натуральная афганка, только пропитанная специальным раствором от радиации. Одевались. Автобус уже стоял на выходе, пазик или уазик. Обычно набиралось 5–10 человек, кому начштаба у командира приказ подписал: учёным, медикам, радиологам и остальным. Проезжали 10–15 км и останавливались перед шлагбаумом: начиналась зона. У шлагбаума стоял КУНГ – металлический фургон. Наверное, он печкой отапливался – электричества же не было. Приехав на место, мы определялись там. Кто-то оставался ночевать с офицерами.
– На лодочной станции уже был выстроен корпус?
– Там уже был корпус один – кирпичный, двухэтажный, человек 80 там жили по сменам в три месяца. Некоторые получали слишком высокую дозу радиации, и их через месяц меняли. Я тоже там ночевал часто, если свои вопросы не получалось решить за день. Когда ехал обратно, проходил ту же процедуру с ПуСО в обратном порядке. Грязную одежду оставлял на лодочной станции, затем ещё раз переодевался в ПуСО в Ирпене. На каждого военнослужащего имелось три комплекта обмундирования и обуви: два – обменного фонда и один – рабочей формы.
Фото: из личного архива– Где и как шла обработка одежды?
– Начальник вещевого обеспечения где-то раз в неделю собирал всё в мешки: ношенное обмундирование, обувь, постельное и нательное белье, полотенца. Вещи сортировались, подвергались дезактивации, радиолог проверял дозиметром. Если что-то фонило – отвозили в могильник закапывать.
– А той глиной чудесной от учёных НИЦ что обрабатывали?
– Я не знаю про науку. Про ту глину такой был случай. У командира центра печка начала дымить, он жил в Чернобыле в частном доме. Вызвал меня. «Надо, – говорит, – глины достать, замазать печку». А глину зоны нельзя использовать, она фонит. Я к «науке» пришёл. Говорю, чистую глину где достать командиру? Да вон, говорят, бери глину для опытов, если немного надо. Много не бери – она пять тысяч рублей за килограмм стоит. Я взял этой глины, печь починили. Печь дровяная, там домики такие красивые, хорошие, всё заброшено. Заходишь в дом – людей нет, вымерло всё.
– Вы заходили в пустые дома?
– Заходил. От заброшенных домов – очень сильное впечатление. Фотографии на стенах, посуда на кухнях, шкафы, одежда. Заходишь в гараж – машина стоит. А людей нет. Жутко. Мне довелось в Ирпене встречаться с человеком, который эвакуировался из Припяти. «Мы, – говорит, – вообще ничего не взяли. Вышли как есть с пустыми руками, сели в автобус и приехали в новые квартиры». В Чернобыле там и тут – машины на улицах брошенные, «москвичи». В магазинах – пустота. Один коллега мне сказал: «Возьми себе “москвич” и езжай по городу на нём. Из зоны на нём не выпустят, а по зоне можно». Мы белой краской крест нарисовали наверху на крыше, залили бензин и ездили.
– Вы видели последствия радиации на животных?
– Разве что крыс огромных, по полметра, в детском садике в Чернобыле. Там у нас размещались слушатели из академии. Собаки и кошки бездомные бегали. Ничего такого. А вот отношения с людьми в зоне были самыми тёплыми. В Чернобыле мне нравился командир первого управления подполковник Сажин, начальник управления «Практика»: добросовестный, исполнительный. Везде была очень дружеская атмосфера. Опасность делала отношения проще, что ли. Все свои.
Фото: из личного архива– Много было добровольцев?
– У нас не было добровольцев, все военнообязанные были призваны из гражданки через военкоматы.
– Ваш дозиметр что показывал?
– Ничего, он накопительный, во внешнем нагрудном кармане лежал. Когда мы приезжали в Ирпень, радиолог смотрел на мой дозиметр через свой аппарат-считыватель и говорил: «У тебя норма. Если выше нормы будет, то придётся расследование вести».
– Могло быть такое, что на самом деле норма была превышена?
– Не могу сказать. Я не видел того, что видел радиолог. Писали норму, то есть все хорошо. И в конце командировки выдали карточку доз облучения с записью не выше нормы.
– А вы что-то чувствовали? Металлический привкус во рту?
– Частые головные боли. Когда я покидал зону аварии – ещё не знал, как это отразится на мне. Я отдавал себе отчёт, насколько это опасно, но страха не было. К сожалению, мне диагностировали лучевую болезнь, и впоследствии из-за радиационного воздействия на ЧАЭС развились другие болезни, приведшие к инвалидности 2-й группы. Полковник Саушкин по крыше 4-го энергоблока ходил и спустя 20 лет умер от болезней, связанных с радиацией. Мой командир научного центра полковник Чернушевич – нормальный, спокойный был мужик, никогда не кричал на подчинённых. Мы расстались с ним в 1989 году, а потом мне попался про него некролог в военном журнале.
– Почему вам не было страшно?
– Работа воспринималась как выполнение воинского долга, без эмоций. Жизнь шла повседневная. Я оптимистично ко всему относился. Честно говоря, профессионально я был к этому готов. Конечно, люди по-разному относились, были и очень мнительные. Как пример: когда мой товарищ приехал домой, жена дверь открыла, он встал в коридоре, достал мешок, тут же на коврике разделся, вещи в мешок, и уже босиком в трусах вошёл в квартиру.
– Вы сталкивались с ситуациями, когда человек отказывался продолжать работу?
– Не было такого. На реактор военнообязанных не пускали. Тогда как раз саркофагу сделали купол. И приехали шахтёры делать подкоп под реактор, контролировать там процессы. Но подкоп делали уже после нас. В 1988–1989 годах ликвидация на ЧАЭС перешла от экстренного тушения к плановым работам. Велась дезактивация и зданий, и техники, в брошенной Припяти патрулировали милиционеры. А фон – да, был высокорадиационный.
Фото: из личного архива– Чем вы занимались в свободное время?
– Ездили несколько раз в Киев в музеи, на экскурсии по городу и на концерт Ларисы Долиной. Большое впечатление осталось от Киево-Печерской лавры, картин Ильи Глазунова «Мистерия XX века» и «Вечная Россия».
– Ваша командировка совпала с Новым годом. Как отметили?
– Ничего такого. Посидели в ресторане Ирпеня, ели вкусное мясо. А снега на улице не было, зима на Украине не чувствовалась.
– Что вы думаете о ликвидации последствий на ЧАЭС сейчас?
– С высоты прожитых лет могу сказать, что я испытываю гордость за то, что смог там оказаться и быть полезным. Я благодарю судьбу, что прожил 38 лет после Чернобыля и продолжаю жить сегодня, низко кланяясь всем ликвидаторам, особенно тем, кто отдал свои жизни ради спасения других. До сих пор нет цифры, сколько всё-таки ликвидаторов погибло. В течение первых месяцев – 31 человек. По данным союза «Чернобыль», от высоких доз радиации умерло около 60 тысяч человек из 600 тысяч. Из 600 около 60 умерли. Ещё 156 тысяч получили инвалидность. Число возможных смертей от рака, связанных с аварией, – в пределах 4000 человек. В Чернобыле много было военных. Вот эти военнообязанные – офицеры, прапорщики – и были теми, чьим здоровьем написана эта статистика. Сорок лет прошло. Многое забылось. Дневников я не вёл. Роль материального обеспечения в решении задач по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС была весьма значительной и ответственной.
– Что по прошествии лет думают о той вашей командировке ваши дети?
– Что они могут думать? Не бросим, говорят, папа. Живи. Я живу. Люблю рыбалку, езжу в отпуск к брату под Великие Луки. Там озеро километров 15: карп, карась, окунь. Грибов и ягод полно.
