При этом томичи отмечали несуразность сообщения про оползень, так как Камень скорби находился в 50 метрах от предполагаемого оползня.
Признанный иноагентом тг-канал «ТВ-2. Новости Томска и Сибири» пишет, что «после демонтажа в сквере выставили охрану, и полицейские, по словам местных жителей, запрещали людям фотографировать происходящее», а также что томичи опасаются, что «подобная судьба может ждать и Поклонный крест в память о расстрелянных на Каштачной горе, который также находится рядом со склоном».
За комментарием о происходящем «Стол» обратился к протоиерею Михаилу Фасту, настоятелю храма во имя новомученицы Татьяны Томской в пригороде Томска селе Богашёво, сыну Вильгельма Фаста (1936–2005),
учёного-математика, исследователя Тунгусского метеорита, правозащитника, главы Томской областной комиссии по восстановлению прав необоснованных жертв политрепрессий.
Протоиерей Михаил Фаст: С конца 1990-х или начала 2000-х я служил у Камня скорби поминальные литии 30 октября. Только в прошедший год не позволили служить (вот когда ещё прозвенел звоночек). Мы провели этот день памяти на Бактинском кладбище у могилы захороненных расстрелянных, привезённых с Каштачного рва. Как правило, на молитвах 30 октября у Камня скорби были и представители власти, областной или городской администрации, кроме самых последних лет.
Протоиерей Михаил Фаст. Фото: nkvd.tomsk.ru– Вы помните, как всё начиналось в сквере у Камня скорби?
– Я, конечно, что-то помню, но у истоков всего этого – и Сквера памяти, и Камня скорби – стоял мой отец Вильгельм Генрихович Фаст. Я тогда активного участия во всём этом не принимал. В 1989 году был поставлен закладной камень, а в 1992-м установили Камень скорби, освятили его наши священники из Петропавловского собора. Я в это время учился в Московской семинарии и в Томск вернулся только в 1998 году. В 1997-м, если я не ошибаюсь, была построена вот эта арка в сквере, и постепенно стали рядом появляться Камни памяти полякам, калмыкам, эстонцам, латышам, литовцам…
– Что вы видите за этим действием демонтажа памятников жертвам советских репрессий?
– Во-первых, конечно, снос таких памятников выглядит как надругательство над памятью репрессированных в Томске наших соотечественников. Если брать только тех, которые шли по линии НКВД, – это порядка 20 тысяч расстрелянных. Насколько я понимаю, эти люди были реабилитированы, признаны убитыми безвинно и беззаконно. Это только убитых, не считая десятки тысяч ссыльных, депортированных, подвергнутых другим формам репрессий, которые шли по линии Министерства внутренних дел и даже не числятся в архивах ФСБ. Это просто наши деды.
У меня с обеих сторон были репрессированные – с отцовской и материнской. И, соответственно, для меня это уже что-то личное. По матери – раскулаченные из Бийского района Алтайского края. Отец мой был вечный ссыльный в Новосибирской области, он из европейской части России сюда попал, потому что его отец, мой дед, отсидев 10 лет, был отправлен в ссылку в Сибирь. Окончив школу, он получил разрешение поступать в университет. Это был первый год, 1951-й, кажется, когда политическим ссыльным дали такую возможность, и он смог приехать и поступить в Томский университет. И бабушка со своим отцом приехали тоже ссыльные. Я год или два назад находил ксерокопию, где у него справка вместо паспорта: ссыльный такой-то, разрешается поступить в Томский университет, должен ежемесячно отмечаться в комендатуре, если не отметился – считается побегом и карается 20 годами заключения. Вот с такой справкой отец приехал в Томск. Я помню с его слов, как к нему приступили: «Почему не ходишь на военную кафедру?». А он говорит: «Я спецпоселенец, политический ссыльный и не имею права». Но ему сказали, что ничего подобного. Так он военную кафедру окончил и даже офицерские погоны получил, хотя в начале второго курса ещё и паспорта не имел с гражданством.
– А репрессированным немцам не было камня в этом сквере?
– Специального камня не было, хотя в Нарымском крае репрессированных немцев было будь здоров. Много было прибалтов, людей разных кавказских национальностей. У меня на приходе не так давно умерла женщина-ассирийка, тоже из ссыльных Нарымского края.
Фоторепортаж с открытия памятника. Фото: nkvd.tomsk.ru– Отец Михаил, а если бы был памятник репрессированным русским, снесли бы и его, думаете?
– Камень скорби, он там не обозначался – русским, не русским.
– Я имею в виду – если бы среди всех памятников пострадавшим народам был памятник репрессированным русским. Я думаю, что больше всего расстрелянных, ссыльных, заключённых было не ассирийцев, простите, не поляков, калмыков, прибалтов и немцев, а русских. Но не было такого памятника. Во-первых, почему не было, как вы думаете? А во-вторых, если бы был, снесли бы, по-вашему, такой памятник сегодня на русской земле?
– Слушайте, я не могу ответить на такой вопрос… Для меня не важно, в конце концов русский, не русский. Это были граждане нашей страны. Вообще разве так можно?
– Я не случайно спрашивал про русских. Ведь это самая умолчанная тема. Почему была Грузинская коммунистическая партия, Казахская. Только Русской не было у коммунистов! Была Грузинская республика, Узбекская республика, Армянская… Но Русской не было. Это была, в отличие от других, не национальная, а федеративная республика, где русские были наряду с другими.
– Олег, знаете, а может быть, слава Богу, что этого не было. Потому что во всех этих республиках во всем винят русских. Понимаете? Везде эта русофобия, во всех этих республиках. Они все обижены, что русские якобы их подавляли, свой язык навязывали, свою систему и так далее. Поэтому, в принципе, то, что не было русской коммунистической партии, может, и неплохо. И единственное, что мы можем сказать: простите, русские не меньше пострадали, чем вы. Я ведь, например, это понимаю. Я совсем не хочу оправдывать украинские и другие антирусские настроения…
Хоть я с немецкой фамилией, но всё-таки мама у меня русская, русское воспитание, кроме русского языка я не знаю никакого. Я в русской традиции вырос и живу, в Русской православной церкви состою клириком, для меня русские – это тоже мои, я никак не могу от них отречься. Семью моего русского деда Поликарпа Ильича Заздравных с Бийского округа, по-моему, в 1931 году на баржах свезли с другими ссыльными в Верхнекетский район Нарымского края, село Палочка. Сколько-то умерло уже в пути. В Палочке высадили 7800 поселенцев с женами, детьми и с маленькими сумочками. Ни инструмента, ничего.
– В той самой печально знаменитой теперь Палочке, где нашли массовые захоронения ссыльных раскулаченных?
– Там сделали музей, поэтому многое стало известно. Так вот через два года из 7800 осталось примерно 700 человек. Это ведь жуткая смертность: за два года – 90% прибывших. Вот что такое ссылка. У моего деда умерли жена и двое детей. Моя бабушка – это уже его вторая семья.
– Бердяев говорил, что в памяти есть воскрешающая сила, что память хочет победить смерть. Так и памятники замученным советским режимом – видимое восстание против смерти и против зла, её принесшего. Не акт ли возвращения зла – случившийся демонтаж Камня скорби?
– Кроме напоминания о народной и чьей-то личной трагедии эти памятные камни были в каком-то смысле гарантом того, что такие репрессии не повторятся. Их снесли – и я смотрю, как люди у нас притихли. Уже понимают: что-то там нехорошее происходит. Но недовольство выражать побаиваются. Хотя все знают, что и на государственном уровне осуждены сталинские репрессии, и на церковном: есть 30 октября, особый день в календаре Русской православной церкви, когда есть указания совершать поминовение, служить панихиды с прошением «о безвинно богоборцами убиенных или безвинно пребывавших в заключении».
В Русской православной церкви есть воскресный день в феврале, посвящённый памяти новомучеников и исповедников земли русской, мы там поминаем всех пострадавших за веру. Он, по сути дела, тоже напрямую связан с советскими репрессиями. Что касается церковных поминовений 30 октября – среди поминаемых там людей было много верующих и много неверующих. Церковь поминает их страдания. Господь против страданий, против зла, которое человек устраивает. Признав 30 октября таким памятным днём, церковь, конечно, в данном случае в лице нашего священноначалия осудила происходившее зло, я так понимаю.
В память убиенных на Томской земле в годы большевистского террора установлен этот КАМЕНЬ СКОРБИ. Фото: nkvd.tomsk.ruЯ, конечно, боюсь, что, может быть, уже в следующем году 30 октября как дня такого поминовения и не будет. Может, мы тут скоро вообще станем, что называется, потупив глаза, пропускать имена и новомучеников – не знаю. Я краем уха слышал, что в Абакане 78 процентов проголосовали за установку памятника Сталину. И это умопомрачительно. Ставят памятники тем, кто разрушал церковь, государство и всё прочее. И убирают памятники пострадавшим от их преступлений. Ленин там у нас спокойненько себе стоит на площади Ленина рядом с Богоявленским собором – никто его не тронул, не сносит. Насчёт Сталина я у нас в полемику вступал и с духовенством. Простите, говорю, либо Сталин, либо новомученики – вы определитесь, на чьей вы стороне. Почему-то начинают говорить, что Сталин восстановил церковь… Он её разрушил. В 1937 году в современных границах Томской области не осталось ни одного действующего храма – все закрыли. А томские священники, которые были арестованы в 1937-м и в 1938 году? Они расстреляны были все! Другим давали по 10 лет. У меня, например, дед получил десятку, мой прадед – тоже десятку где-то на Северном Урале, он не вышел из зоны. А священникам расстрелы давали.
– Можете себе представить реакцию вашего деда, если бы он увидел происходящее сегодня в Томске?
– Знаете, мой дед был глубоко верующим человеком, из меннонитов (меннониты – возникшая в XVI веке в Нидерландах христианская протестантская конфессия, названная в честь основателя Менно Симонса. В её основе принципы миролюбия, пацифизм, отказ от ношения оружия. – «Стол»). Я думаю, что дед к этому очень спокойно отнёсся бы. Он понимал, что мы – верующие – тут не для веселья, не для игры, как говорил Игнатий (Брянчанинов), а для того, чтобы нести крест свой. Когда репрессии какие-то закончились и под старость дед получил реабилитацию – он ко всему спокойно относился. Он не из тех был, кто ходил бы, митинговал или как-то сильно болезненно это переживал. Я думаю, что он говорил бы, обращаясь к Библии. На свои вопросы он там искал ответы.
Он сам из Запорожья, где были меннонитские колонии. Меннониты жили там на островах. Может, слышали про остров Хортица? Он очень помогал многим своим друзьям уехать через Крым за границу в 1920-е годы в начале гонений. Уже и сам собирался сесть на корабль. И, как всегда, перед тем как исполнить своё решение, он просто наугад открыл Библию и прочитал псалом 36 (у него, наверное, был перевод Лютера, там это 37-й псалом): «Живи на земле и храни истину». Он на немецком читал, там это звучит: «Живи в стране и храни истину». И для него это стало указанием Божьим. Дед не сел на корабль и подвергся всем ударам советской власти по полной программе: раскулачили, отобрали всё несколько раз и выслали.
Он понимал, что следовать слову Божьему – это не значит, что он будет жить хорошо и счастливо в этой стране, а значит, что надо вот этот крест понести. В принципе, сразу было понятно, что ничем хорошим это не закончится: время было такое.
– Понятно, чего может опасаться власть сейчас во время СВО: что трудности военного времени могут вызвать недовольство людей и даже бунт, что сыграет на руку враждующей стороне. Правительство любой страны во время военного конфликта должно следить, чтобы не было внутренней вражды. Есть ли, по-вашему, какой-то другой путь, кроме репрессивного советского, укрепить государство и общество, чтобы было большее доверие между властью и народом?
– Мне трудно рассуждать на эту тему. Мы всё-таки верующие люди и понимаем, что государство – это не рай, оно, как кто-то сказал, нужно, чтобы не было ада. У меня такое, наверное, от моих протестантских корней: я считаю, что воевать нельзя, нельзя раздроблять людей внутри страны. Нельзя было трогать эти памятники, у людей от этого всё кипит, не надо возбуждать их недовольство. Но я не знаю, что происходит. Не знаю.
