Моя мама ворвалась в жизнь знойным июльским днем в 1953 году. Тридцатилетний мужчина по имени Александр Башмаков сажает на велосипед жену на сносях. Нет, не так: сначала он методично и неспешно чинит велосипед, на раму которого он водрузил супругу. Вариант с машиной не рассматривался: не было в глухой деревне под Старой Руссой ни машины, ни лошади, ни телеги. Можно было заранее дойти до больницы пешком семь километров, но как-то не случилось. Поехали, но не доехали, повернули назад. Вокруг – луга. Там косили бабы. Мужиков-то не было. Эти доблестные женщины бросили свой инвентарь и приняли роды. Скомандовали мужу: «Дай ниточку – пуповину перетянуть!»
Сашенька рванул пополам простыню, к досаде баб и роженицы.
Девочка родилась головешечкой – чёрненькая, хоть плачь. Удушье. Сейчас она уже посветлела. Так вместе с девочкой родилось и терпение превозмогать боль.
Там же, в речке, новорожденную и покрестили. Если кто-то думает, что дед был недотёпой, этот кто-то, может, и прав. Бабушка же считала его лучшим мужчиной на свете, а их брак получился по-настоящему счастливым.
Жили они трудно, работали на заводе шесть дней в неделю, ютились сначала в коммуналке, потом построили дом, воспитывали двух дочек: Людмилу и Ольгу – мою маму. В 1968-м Оля влюбилась в чёрные лакированные туфли с пряжкой на манер мадам де Помпадур, стоили они 35 рублей. Это было очень дорого. С желаниями девочки шли к матери, та внимательно выслушивала: «М-м-м, мы купим, а отцу скажем потом!» Но до «потом» не доходило – говорили отцу семейства сразу. А он любил и девочек, и жену. Правило покупать сразу обеим не нарушалось. Кстати, радовался дед немногословно, но искренне: розовая коробка с барышней в парике и хрустящая бумага, которой были обложены туфли, его восхитили. Кажется, тогда в ход вошло выражение: «Девочкам надо». Девочки получились разными, но младшая выросла с наивным убеждением, что столь гармоничные отношения между родителями и детьми – это норма, и вообще так у всех. Но свою дочку, то есть меня, она, уверовав в свои могучие силы и самостоятельность, родила одна в 29 лет. Это решение она позже назвала инфантильным и призналась, что оно очень надломило её и как женщину, и как мать.
Я появилась на свет чуть раньше срока, потому что мама узнала, что у деда неоперабельный рак. Моё рождение стало утешением, правда недолгим: дед умер, когда мне не исполнилось и года. Бабушка и мама занялись моим воспитанием. Бабушка к этому моменту обрела серьёзный опыт ухода за малышами, помимо собственных детей и старшей внучки, она в молодости нянчила племянников – детей старших сестер. В родительской семье она была тринадцатой.
Бабушка и мама отличались разным педагогическим почерком. Если первая исходила из потребностей ребёнка, убеждённая, что дитё лучше знает, когда ему есть, то вторая входила в материнство пугливо. Сам же младенец, то есть я, получился веселым и ласковым и румяным. Первым моим словом не случайно стало: «бабуля». На мою кудрявую голову бабушка изливала всю нерастраченную нежность, которой имелось в избытке. Мама же предпочитала не перехваливать, это было «неприлично» и не принято, когда она сама росла. Лёгкость, с которой бабушка тратила пенсию на мои куклы и заколки, вызывала у мамы ревность и досаду. Будучи красивой умницей-отличницей, она росла совершенно не уверенной в себе девочкой, любимой, но не изнеженной. Естественно, став матерью, не пела осанну моей красоте или сообразительности, смущаясь комплиментам окружающих в адрес собственного ребёнка.
А бабушка подобными комплексами не страдала, осознав к шестидесяти годам свои воспитательные промахи. Она умела помогать, находить компромисс и жить страстно и бесстрашно. А меня любила пламенно, не скрывая своих чувств. Бабушка была другом и утешителем, волшебницей, способной дарить широко и много, не волнуясь взрыхлить эгоизм. Она верила, что этот сорняк во мне не прорастёт, а от любви любовь взрастёт. Бабушка умела слушать и утешать, обнимать не когда больно, а просто так, она действительно умела любить, хотя было в её обожании пугающе жертвенное начало вплоть до отречения от себя. Черта, часто встречающаяся в русских женщинах. И сейчас, я это пишу с пониманием своей предвзятости, ведь мы говорим об умерших, невольно засахаривая прошлое. Безусловно одно: бабушка на меня очень повлияла, но её обожание детей и меня в частности мне кажется психологическим и педагогическим перегибом.
Мамин характер изогнулся иначе. Долгие годы она – мать-одиночка – была недосягаема в ореоле леденящей недоступности, строгой красоты и занятости. Занимала ответственную руководящую должность, много работала, а личная жизнь не сложилась. Дружить со мной мама хотела, но не умела – не хватала то терпения, то воображения, то кололо удивление, что дочь не материнский клон.
Например, я не рвалась читать самостоятельно. А мама глотала книги, как и бабушка с дедом, который в своё время собирал библиотеку и читал дома вслух. Мама покупала книги на свой вкус, а я отпихивала Майн Рида и Вальтера Скотта, то есть то, чем она увлекалась в детстве. Тогда мама пошла на тактическую хитрость и достала «Село Степанчиково и его обитатели». Так – с Достоевского – я начала читать сама. Мне было лет одиннадцать. А молчаливая мама пересказывала мне на прогулках Гоголя, формируя увлечение страшным и сложным. Книги стали мостиком дружбы, до которой нам предстояло дозреть.
Мама привила интерес к чтению и косвенно повлияла на мой выбор профессии. В девяностые она выписывала журнал «Огонёк», я же относилась к её выбору с большим уважением. Спустя годы я мечтала печататься в «Огоньке» – и смогла. А мама, человек тонкий и сложный, умела читать, но не очень справлялась с поиском общего языка с единственной дочерью. Когда усталость одолевала, она возвращалась к детским реакциям: обижалась и плакала. И нам обеим предстояло повзрослеть и – сблизиться не по крови, а по духу.
На похоронах бабушки я смотрела на маму и понимала, что теперь мы равны как взрослые. Мы обе осиротели. Обе взрослые женщины. Ушла бабушка, но каждая из нас приблизилась к краю, потому мы должны сильнее обнимать друг друга, а младшей стоит научиться быть старшей. Мы подружились с мамой, когда мне было уже за двадцать и наши отношения вошли в пике непонимания. Так бывает, когда люди близкие, а гармонии нет. На самом деле любовь согревала всегда, а вот дружба, основанная на общих интересах, любимых книгах, поддержке, готовности помочь и совпадении в чувстве юмора, пришла со временем. И я поймала себя на том, что, оказывается, так не у всех. «Я завидую тебе, у тебя такая интеллигентная понимающая мама!» – сказала моя знакомая. Я сама себе завидую, хотя убеждена, что отношения – в том числе и материнско-дочерние – надо возделывать, как сад. На пустыре цветам сложно. Дружба дочери с матерью, особенно во взрослом возрасте, дорогого стоит.
Мама – первый человек, которому я расскажу об интересной книге или фильме. Вселенная её интересов гораздо шире телевизора и разговоров о давлении. Я росла без отца, изредка пытаясь с ним общаться, но не вышло. У нас не возникло ни дружбы, ни духовной близости, что позволило осмыслить опыт и понять ценность семейного благополучия. Да и не каждый человек способен любить своих детей, да что там детей – вообще любить. Это трудное чувство. Мой же дочерний сценарий помог оценить родительские отношения глубже – негативный опыт тоже ценен. С годами обиды или претензии перемалываются через сито понимания, но для этого необходимо смотреть на родителей как на живых людей, способных и на взлёты, и на ошибки…
