– Новая Россия в декабре отметит своё 35-летие: немалый, казалось бы, срок. Если попытаться вынести какое-то целостное впечатление от этого прожитого нами времени, как бы вы сказали: чем оно было или стало для нас?
– Это сложный вопрос, причём сложность его для меня ещё и биографическая. Изначально и к Беловежским соглашениям, и ко всему процессу, сделавшему их возможными, я относился более чем отрицательно. Это отношение сохраняется до сих пор, однако после серьёзного перелома во взглядах, случившегося со мной на рубеже 1993–1994 годов, в этом отношении появились определённые нюансы. Чтобы ничего не мистифицировать, сразу объясню, с чем был связан перелом: я прочёл некоторые работы известного филолога и публициста Вадима Леонидовича Цымбурского – в частности, его статью «Остров Россия». Отношение Вадима Леонидовича к событиям 1991 года мне было известно и близко, оно вполне отражало и мои собственные настроения: хотелось защитить империю, не сталинскую империю, за которую выдавали поздний Советский Союз, а вот эту либеральную империю, которая уже открылась современному миру, сделала шаги в сторону прав человека, в том числе прав верующих… И стоило ей всё это сделать – как против неё выступило огромное количество самых разных сил. Всё это воспринималось просто как грубый делёж собственности, и уже было понятно, что за этим последуют войны, кровь и беды: Россия потеряет 18 миллионов человек в бывших республиках, и едва ли не это приведёт впоследствии к большой войне. Оценки Цымбурского были точны и вполне оправдались со временем. И тут вдруг в 1993 году я обнаружил в его «Острове Россия» своего рода апологию Беловежских соглашений. Не апологию власти, которая воцарилась после них, а апологию самого события. Идея была такова: во всём случившемся есть определённая логика, и на большой исторической дистанции эти тектонические сдвиги (потеря Россией статуса империи) могут быть полезны, и, напротив, реваншизм, стремление вернуть могущество любой ценой будут иметь негативные последствия. Потеря целого ряда республик, особенно на западных рубежах, отделила Россию от Запада, от других цивилизацией, прикрыв её самоопределившимися «территориями-проливами», как писал Цымбурский, и за этим угадывается свой исторический и даже философский смысл.
Сборник статей В.Л. Цымбурского «Остров Россия». Фото: издательство «Политическая экциклопедия»– Диалектика! Очень гегелевский, кажется, взгляд.
– Да, диалектика, хитрость истории. Политические игроки сами не понимали, что делают, будучи одержимы бесами независимости, бесами суверенитета, но через них реализовалась некая сверхисторическая логика, связанная с судьбой России. Меня эти размышления Цымбурского как-то примирили с действительностью, помогли от имперского западничества перейти к принятию российской государственности, возникшей в результате краха империи. Этому способствовали и ещё два обстоятельства. Во-первых, конечно, разочарование в Западе. Оно у всех представителей моего поколения было связано с событиями в Сербии и Югославии: стало понятно, что Европа вовсе не «Мекка духа», что там тоже правят корыстные люди, озабоченные своими частными интересами. В 1991 году и я, и мой отец – это нас тогда объединяло – переживали, что Беловежские соглашения отдаляют нас от Европы. Мы отдаём территории, которые связывают Россию с цивилизацией, уходя куда-то в азиатское пространство, – и это воспринималось однозначно негативно. А как-то после Югославии… В 1993 году подумалось: может, и нет ничего страшного в том, чтобы жить несколько поодаль. Тогда уже было видно, что мир, который строит Запад, не будет основан на равном отношении ко всем народам. Параллельно я познакомился с «Письмом вождям Советского Союза» Солженицына: при всей внешней необаятельности проповеди писателя – с призывом отказаться от космоса, автомобильного транспорта, крупных городов и так далее – в этом тексте прочитывалась большая правда, связанная с идеей заниматься своими землями, не растрачивать силы на внешние геополитические проекты. Во-вторых, я окончательно определился с неприятием евразийства. Да, Запад корыстен. Но попытка воссоздать империю на антизападных основаниях – безобразна. Если, отдаляясь от Европы, оказаться в плену Азии, а в 1990-е годы по телевизору ещё активно проповедовались разнообразные азиатские культы, то мы в конечном итоге попадём в «духовную Александрию» – пространство соблазна, гибельного для России. В общем, я искал выход из этих двух скверных альтернатив – западничества и восточничества, и этот вывод оказался связан с консервативной мыслью, с идеями просвещённого консерватизма. Я тогда же начал писать свою диссертацию, связанную с русской мыслью 1870-х годов, и анализировал процессы дехристианизации Запада, европейской апостасии, которую мы после падения железного занавеса не сразу смогли распознать, которая ещё не так остро ощущалась, но признаки которой уже присутствовали.
– Вас не смущает фатализм подобной диалектики? Всякое событие, будучи рассматриваемо с космической высоты, можно как-то встроить в логику общих процессов. Но в этом ли задача человека, поставленного в гущу исторических событий, вынужденного вести с ними диалог?
– Я думаю, что многое в 1990-е годы могло произойти иначе. Ну, во-первых, лучше было бы сохранить славянский союз, единство России, Белоруссии и Украины. Кто-то, включая самого Цымбурского, к таким идеям относился, прямо скажем, кисло: Вадим Леонидович предсказывал раскол Украины ещё в 1994 году. Но всё-таки что-то можно было предпринять, солженицынская мечта о славянском союзе не на пустом месте возникла, её стоило бы дополнить идеей славяно-тюркского союза. Во-вторых, можно было бы не проявлять такое вопиющее равнодушие к собственным соотечественникам, которое было проявлено, – даже к тем из них, которые, как приднестровцы, с оружием в руках боролись за право быть с Россией. В какой-то степени и Абхазия, и Осетия, и даже Крым столкнулись с нашим неадекватным равнодушием. В-третьих (и это самое очевидное), можно же было хоть как-то сопротивляться не только распаду страны, но и утрате суверенитета, гибели целых отраслей индустрии и направлений науки… Что-то же должно было подсказать российским людям, что нужно остерегаться радикальных методов. То есть в рамках общего процесса всегда возможна многовариантность действий.
Участники народного ополчения Бендер патрулируют дорогу, Приднестровье. Фото: И. Зенин / РИА Новости– Что вы называете радикальными методами? Кажется, что распад Советского Союза всё-таки – на фоне прочих наших переворотов – ими не отличался.
– Я скорее говорю об удивительном отсутствии у нас массового консервативного сознания. Что я называю консервативным сознанием? Понимаете, ты можешь идейно не сочувствовать советскому строю, совершенно не симпатизировать коммунизму, но тем не менее опасаться радикальных перемен, особенно связанных с распадом страны. Можно менять строй, сохраняя стране жизнь. Я помню, в 1990-е годы на меня произвела сильное впечатление статья моего ныне хорошего знакомого Льва Сигала о похищении сабинянок в журнале «Век XX и мир». Там была простая вроде бы мысль: да, похищение сабинянок являлось актом насилия, отрицательным событием – римляне захватили женщин конкретного племени. Но когда потом сородичи этих женщин пришли их отвоевывать обратно, те сказали: у нас уже общие дети, мы не хотим возвращаться. Каким бы преступным ни было возникновение СССР, советского строя и так далее, его развитие уже связано с какой-то историей, жизненной тканью. И даже желая конца этому строю, нужно как-то щадить жизнь, защищать уже сложившуюся реальность от мести, от беспощадного морального осуждения, которое само по себе носит характер очередной революции. Нужно понимать органику жизни, видеть возможности дальнейшей эволюции, чтобы не рубить всё и разом. Примерно так описывает консерватизм и Хантингтон: это не идеократическая идеология, а некая идеология ситуационная. Это идеология, которая защищает реальность перед лицом ярких, но потенциально опасных идей. И вот мне показалось, что в 1990-е годы нам очень недоставало такой консервативной идеологии.
– А сейчас?
– И сейчас с ней плохо. Я бы очень не хотел радикального слома этих 35 лет: чтобы пришла новая идея, объявила Беловежские соглашения преступными, все законы переписала и заставила нас поверить, что всё было не так. Каждый жизненный уклад имеет определённую органику. И – что ещё важнее – мы сами несем ответственность за всё прожитое. Россия несёт ответственность за Беловежские соглашения и за ту новую реальность, которая возникла в силу их осуществления. Мы ведь признали другие государства. Да, мы рассчитывали, что они будут развиваться иначе, что они не будут вступать в НАТО. Но тем не менее мы дали добро на формирование чужой суверенной от нас государственности. Если было в нашей истории какое-то плохое событие, то думать о нём как о небывшем было бы неверно – нужно принять реальность этого события и нести за него ответственность. В этом тоже есть консервативный момент. То, как быстро все отреклись от советской жизни в 1990-е годы, стало скорее не актом свободы, а актом безответственности.
Учения НАТО в Эстонии. Фото: NATO OTAN– Интересно, что в интеллектуальном дискурсе ваше имя связано как раз с развитием концепта русской идеи, а сейчас вы говорите в основном о русской практике, органике жизни.
– Самое непосредственное понимание консерватизма, в духе Бёрка, – это идея защиты жизни от агрессивных ценностей. Нужно защищать жизнь от радикальных ценностей, требующих революционной переделки жизни. О том же говорил русский славянофил Иван Сергеевич Аксаков, называя революцию диктатурой теории над жизнью. Это ведь правда. Конечно, существует другая крайность, которой иногда грешили уже поздние славянофилы вслед за европейскими консерваторами, – полное оправдание предрассудков, всякого неразумия и нерациональности. Я не сторонник крайнего неприятия разума во имя иррациональности жизни – дело не в этом. Нужно просто понимать, что не всё можно схватить умом, не всё можно вместить даже в самую правильную теорию. К сожалению, у нас так и не появилось политиков, интеллектуалов, которые готовы были бы думать консервативно, которые могли бы понять, что даже отползание от Европы после 1990-х годов – это шанс для России, шанс стать альтернативным глобальным Севером, ответственно отнестись к своей истории и жить новой реальностью. К сожалению, мы очень часто питались иллюзиями и переживали бессмысленные разочарования. Сначала была иллюзия дружбы с Германией на экономической основе, и на этом строились самые наивные расчёты: что Германия поймёт нашу душу, что мы вместе сможем удерживать Украину от крайних форм антироссийских настроений и т.д. Потом мы пережили разочарование и схватились за новую иллюзию – показать всем кузькину мать, и далее, и далее. Конечно, не всё оказалось плохо. Россия справилась с задачами цифровизации, научилась сама себя кормить, значительно улучшила быт и вид своих городов, наполнила прилавки магазинов товарами. Многое было сделано хорошего и нужного. Отдельного внимания, как мне кажется, заслуживает период начала нулевых – он вообще мог бы претендовать на звание Золотого века не только постсоветского 35-летия, но и куда более длительного отрезка нашей истории. Тогда было достигнуто некоторое равновесие между силой государства (пусть ещё и довольно робкой), определённым уровнем благосостояния населения и относительной свободой частной жизни, правом говорить и писать без ограничений. Никогда эти три показателя не находились между собой в таком балансе: да, значения ни одного из них не были впечатляющими, но поэтому и возникло равновесие, самое сбалансированное время нашей истории. Впрочем, уже тогда было понятно, что долго оно не продержится.
– Почему?
– Всё потому же: из-за отсутствия консервативного сознания. Сбалансированная жизнь – это тихая жизнь вдолгую. Это как брак, институт брака. Вообще «институты» – это нелюбимое консерваторами слово, но для меня оно чрезвычайно важно. Есть любовь, есть влюблённость, а есть институт брака, который помогает сохранить это чувство, придав ему устойчивость. Конечно, его действие не универсально, но, согласитесь, христианский брак удерживает какие-то чувства людей – даже вне зависимости от того, пребывают ли они в состоянии романтического экстаза или просто уважают друг друга. В чём-то похожем, в таком средстве сохранения нуждается и свобода, как и все другие ценности. Нужна институционализация свободы, некий брак, позволяющий сохранять равновесие индивидуальной свободы с силой страны и ее материальным благополучием. Но почему-то такие идеи, как институционализация, в постсоветской России воспринимались как глубоко чуждые нашему менталитету. Сколько мы ни кричали о них в пору президентства Медведева (я тогда занимал некий пост в одном из мозговых центров «Единой России»), воспринимающих не нашлось, иная логика оказалась сильнее. Если разворачивать мою мысль, то я назову три причины, по которым Золотой век кончился, едва начавшись. Первая причина – это отсутствие геополитической стратегии. Не какой-то особо хорошей стратегии, а вообще любой: её не было. Власть то руководствовалась каким-то евразийскими мечтами, то ссылалась на идеи своего рода утилитарного геополитического минимализма – мол, ко всему нужно относиться инструментально… Было вообще непонятно, где зона нашей ответственности, а где – нет. Всё решалось в режиме импровизации. Вторая причина – отсутствие слоя людей, проникнутых консервативной идеологией в том её понимании, которое я раскрыл выше. Слоя людей, которые понимают, на что власть имеет право, на что нет, что является неизбежной составляющей квазимонархического сознания России, а что – уже вмешательством в частную жизнь людей. Третья причина как раз связана с неадекватной ролью интеллектуального класса в стране. Бесконечное третирование интеллигенции, гуманитарного знания в угоду технократии оборачивается изживанием свободы.
– Я хотела бы уточнить: с одной стороны, оказывается, у нас нет слоя людей, а значит, и интеллектуалов, проникнутых консервативным сознанием, с другой стороны, вас смущает неадекватная роль интеллектуалов в развитии страны. Но если они не являются защитниками жизни, то, может, и не могут играть достойную роль?
Торжественная линейка и церемония приема в пионеры на Красной площади школьников из Москвы. Фото: Белицкий Дмитрий / Агентство «Москва»– Интеллигенция в постсоветской России чётко разделилась на два сегмента. Первый сегмент – это шарашколюбы, поклонники неосоветского проекта, мечтающие вернуться в СССР, где хорошо жилось в закрытых наукоградах. Это очень мощная группа, в том числе в Российской академии наук. Второй сегмент – это глобализаторы, измеряющие жизненный успех исключительно количеством публикаций в зарубежных журналах. Обе эти группы оказались абсолютно неадекватными задачам, стоявшим перед Россией. И что ещё хуже – они препятствовали появлению корпоративной сплочённости интеллектуального класса, ведя бесконечные войны друг с другом. Эти войны не дали сформироваться общим этическим нормам интеллигенции, распространиться хотя бы такому представлению, которое пропагандировал мой учитель: если ты взял деньги, ты должен сделать работу. А отсутствие этики многих откровенно развратило. Потом уже появились пропагандисты перманентной войны против интеллигенции, все эти поклонники философов немецкой консервативной революции – от Шпенглера до Хайдеггера, – уверенные, что стремление интеллигенции установить некое мирное сбалансированное существование всех со всеми и есть источник поражения. Их идеи были подхвачены, и они носили абсолютно деструктивный характер. Сегодня нам нужно готовиться к серьёзной переоценке происходящего, возможной в любой момент времени, и ясно, что интеллектуально мы снова почти безоружны. Я не уверен, что консервативное сознание сможет возобладать, что найдётся достаточно его носителей, готовых держаться за жизнь перед лицом туманной неопределённости.
– Какая стратегия действий могла бы способствовать реализации позитивного сценария?
– Не знаю насчёт действия, но важно мыслить консервативно: понимать, что каждый период твоей жизни, в том числе и тот, в котором тебе лично могло быть очень плохо, имеет смысл. Я хорошо помню период поздней перестройки – там нарастало ощущение, которое можно было бы выразить, простите, грубой фразой: «Сдохла бы эта страна поскорее». В 1991 году у Сергея Соловьёва вышел фильм «Дом под звёздным небом» – вот его можно считать концентрированным выражением таких чувств. Я не очень понимаю, как его вообще можно было снять, но, видимо, автор решил подыграть конъюнктуре. И понятно, что на таких чувствах, на таком отрицании всякого смысла строить невозможно, даже удержать и сохранить что-либо в таких условиях невозможно. С другой стороны, и я это подчеркну, 90-е годы тоже нуждаются в переоценке, в обнаружении того смысла, который совсем не лежит на поверхности. Это очень рациональное консервативное поведение – собирать смыслы везде, где их можно найти. Так мы готовимся к новым испытаниям, так становимся состоятельнее. В частности, 90-е годы были временем большой духовной и интеллектуальной работы. Часто полуподпольной работы: я сам находился в одном из центров такой деятельности, в журнале «Полис», где и был опубликован «Остров Россия», и был доволен именно тем, что причастен производству смыслов.
– Почему плоды этой работы вами сейчас оцениваются как недостаточные, скудные?
– Тут можно вспомнить вечную историю о золотом тельце. 35 лет – почти 40 лет, в нашем интервью впору поговорить о Моисее. Почему-то в этом замечательном ветхозаветном рассказе часто упускается одна деталь, а именно момент, когда ещё идущему по пустыне народу надо было выбрать – остаться с Богом или золотым тельцом. Потому что бесполезно продолжать путь, если ты присягнул тельцу. Вот с нами, с российским интеллектуальным классом, со всей страной, как сейчас кажется, это несчастье и случилось. Я знаю некоторых святых людей, просто одиночек, которые не совратились, которые остались верны духовной и интеллектуальной работе. Но большинство осталось с тельцом. Всё довольно элементарно. Я поэтому с интересом отношусь ко всем сообществам, в том числе церковным братствам, которые как-то напоминают нам об этической норме, о том, что между людьми обязательно должна быть какая-то этическая связка, которая делает их народом. Я сам никогда не входил в ряды таких сообществ или организаций, но мне очень симпатично то, что они говорят и делают. Мы не можем быть масонами, мы не можем быть иезуитами, ну да, может быть, в таком случае нам стоит быть братьями. В любом случае хорошо иметь какую-то нравственную основу для общей жизни, островки внутренней духовной некоррумпированности. Это, наверное, и есть криптоидея современного созидательного действия, которую мы стараемся развивать и на нашем сайте «Русская истина». Чтобы это действие захватило сердца, нужна, конечно, яркая фигура, нравственный камертон: Россия – персоналистская страна. Но я верю, что фигуры могут возникнуть, просто нужно не на чудо надеяться, а идти своим трудным и долгим путём, который позволит и нам, и будущим поколениям осмыслить себя. Нужна духовная революция. А духовная революция – это не когда люди бегают с хоругвями по Москве, но когда люди оказываются способными остановить себя от совершения опрометчивых поступков, которые тем не менее носят необратимый характер.
