Авдий говорит о потомках Исава и Иакова, о двух братьях, которые когда-то были одной кровью, а потом научились смотреть друг на друга с той смесью страха и ненависти, которая обычно возникает между очень близкими людьми, слишком долго помнящими старые обиды.
И чем дольше живёшь, тем очевиднее становится, что зло любит начинать именно отсюда – не с войн, не с революций, не с идеологий и даже не с больших исторических катастроф. Всё это приходит потом, а вначале происходит что-то гораздо более тихое и почти бытовое, когда человек перестаёт узнавать в другом брата.
Пророк Авдий. Фото: РГБКаин поднимает руку на Авеля раньше, чем появляются государства, армии и границы. Первая человеческая кровь проливается не на поле битвы, а внутри семьи. Лукавый вообще не особенно интересуется мелочами. Ему важно разрушить именно ту связь, в которой человек ещё способен видеть в другом не помеху, не средство для собственного удобства и даже не абстрактного «ближнего», а кого-то по-настоящему родного.
Может быть, поэтому мир так раздражается на всякое настоящее братство. Не на приятельские связи, не на сетевые сообщества, не на очередной дружелюбный кружок людей с общими интересами. Настоящее братство всегда вызывает почти физическое напряжение, потому что в нём есть что-то слишком серьёзное для современного человека, привыкшего жить осторожно и держать безопасную дистанцию.
В братстве вообще есть что-то неудобное, поскольку оно нарушает главный сегодняшний принцип – живи так, чтобы никто тебе не был слишком нужен. Современный человек невероятно дорожит автономией, своим пространством, личными границами, возможностью в любой момент выйти из отношений, отключить уведомления, перестать отвечать на сообщения, уехать, исчезнуть, раствориться. Мы научились существовать так, чтобы минимально зависеть друг от друга, и в этом есть своя правда, потому что XX век слишком хорошо показал, во что превращаются коллективные мечты, когда они начинают требовать от человека полного растворения в общем.
Но мы постепенно разучились жить вместе по-настоящему.
Русская мысль XIX века мучительно крутилась вокруг этой темы, хотя сегодня об этом трудно говорить без внутреннего сопротивления. Слишком много за последние сто лет было произнесено фальшивых слов про особую духовность, соборность и народную душу. Но были сказаны и подлинные об этом, подтверждённые жизнью и даже смертью, потому что люди тогда вдруг почувствовали одну тревожную вещь: мир стремительно учится объединяться без любви.
Достоевский после своей первой поездки в Европу был потрясён вовсе не музеями и не архитектурой. Его удивило совсем другое, а именно ощущение огромного человеческого муравейника, внутри которого люди великолепно организованы, прекрасно встроены в общую систему, связаны тысячами экономических, социальных и культурных нитей, но при этом остаются мучительно одинокими.
Памятник Ф.М.Достоевскому в Баден-Бадене. Фото: A. Savin / WikipediaХрустальный дворец в Лондоне произвёл на него почти мистическое впечатление. Всемирная выставка, технический прогресс, толпы людей, общее движение, грандиозное чувство человеческого могущества и одновременно ощущение чего-то пугающе бездушного. Достоевский увидел, что людей можно идеально собрать вместе, не сделав их братьями. Можно создать систему, в которой каждый будет полезен, функционален и встроен в общий механизм, но это ещё не спасёт человека от внутреннего одиночества. Собственно, и сейчас мы живём внутри мира, который довёл эту способность к организации почти до совершенства.
У нас есть бесконечные способы связи друг с другом: рабочие чаты, профессиональные сообщества, локальные инициативы, цифровые платформы, совместные проекты, родительские группы, волонтёрские сети, благотворительные сборы, подписки, коллаборации. Продолжать можно бесконечно. Иногда кажется, что человечество окончательно превратилось в гигантский координационный центр, где каждый связан с каждым, а отсутствие настоящей близости ощущается почти физически. Потому что братство – это не коммуникация и даже не взаимопомощь.
Современная гуманность очень часто устроена как хорошо налаженный сервис. Мы умеем сочувствовать быстро и эффективно – перевести деньги, подписать петицию, сделать репост, отправить слова поддержки, эмоционально выгореть за вечер и… пойти дальше по своим делам. Братство же начинается немного в другом месте: там, где боль ближнего перестаёт быть чужой проблемой, а чужая жизнь перестаёт быть внешним обстоятельством, там, где встречаются боль и радость жизни вместе.
И тут начинаются сложности, потому что настоящий брат всегда неудобен. Он занимает место в твоей жизни, вторгается в твои планы, требует времени, терпения, внимания, денег, внутренней работы и иногда вообще всего сразу. С братом нельзя взаимодействовать только тогда, когда тебе удобно и есть ресурс. Он может позвонить ночью, быть невыносимым, годами раздражать тебя одними и теми же словами, привычками и слабостями.
Картина Рубенса "Каин убивает своего брата Авеля". Фото: Courtauld Institute of ArtСовременный человек очень устал от тяжести отношений. Он хочет общности без обязательств, любви без риска и близости без боли. Именно поэтому сегодня так популярны все формы аккуратной дистанции, в которых люди сохраняют ощущение связи, не заходя слишком далеко внутрь чужой жизни. Даже дружба всё чаще начинает напоминать хорошо настроенный сервис с уважением к личным границам и заранее обговорённой эмоциональной нагрузкой.
И на этом фоне братство выглядит почти безумием, потому что в братских отношениях другой человек перестаёт быть просто другим человеком, а становится частью твоей жизни, даже если ты этого не планировал и вообще не очень был к этому готов.
Русская история полна попыток превратить мечту о братстве в социальную форму. В XIX веке появляются артели, кружки, коммуны, братства, общества взаимопомощи. Молодые разночинцы пытаются строить новую жизнь, создавать новые формы совместного быта, новые отношения, новое общество. Им кажется, что ещё немного – и человечество наконец научится жить правильно.
Получается, как обычно, гораздо сложнее, когда «хотели как лучше, а получилось как всегда». Очень быстро выясняется, что общая жизнь требует не только идей и энтузиазма, но и способности долго терпеть другого человека, а это куда менее романтический навык, чем разговоры о переустройстве мира.
Ведь одних красивых слов тоже недостаточно. Русская культура знает огромное количество людей, которые великолепно рассуждали о братстве и при этом порой жестоко обращались с ближними. Можно любить большие слова: «соборность», «всеединство», «духовность», «народность», – а потом годами не разговаривать с родным братом из-за наследства, дачи или неудачной шутки в семейном чате. Поэтому разговор о братстве легко превратить в красивую риторику.
Но при этом тоска по братству никуда не исчезает. Это особенно видно в моменты катастроф, когда люди вдруг начинают вести себя совершенно иррационально. Кто-то едет через полстраны помогать незнакомым. Кто-то отдаёт последнее. Кто-то остаётся рядом просто потому, что нельзя бросить. В такие минуты становится видно: под всеми слоями усталости, цинизма и осторожности человек всё ещё помнит, что другой ему не окончательно чужой.
Картина И. Прянишникова "Общий жертвенный котел в престольный праздник". Фото: общественное достояниеНаверное, поэтому христианство так упорно возвращается именно к слову «брат». Не союзник, не носитель схожих взглядов и ценностей, а брат.
В этом слове есть одновременно и свобода, и близость, и память о происхождении. Брата нельзя окончательно удалить из жизни, даже если поссорились, разошлись и научились жить отдельно.
Авдий именно об этом и пишет – о той страшной радости, с которой один брат смотрит на падение другого, а также о том, что это разрушает не только человеческие отношения, но и саму ткань мира. Потому что мир держится не только на законах, институтах и балансе интересов. Он держится ещё и на остатках братской любви, на способности всё ещё узнавать друг в друге не чужих, а родных.
Пусть иногда всего на секунду, и, возможно, именно ради этих секунд человечество до сих пор не развалилось окончательно.
Эти размышления навеяны книгой пророка Авдия и двумя лекциями, прошедшими в «Русском университете»: «Мечта о братстве в русском обществе» и «Семейство как практическое начало любви». И, честно говоря, после них особенно хочется посоветовать две вещи: перечитать Авдия – маленькую и неожиданно болезненную книгу о братьях, ставших врагами – и присоединиться к «Русскому университету», который будет продолжаться всю неделю. Ведь разговор о братстве нам всем очень нужен, а где ещё услышишь это от тех, кто живет в Братстве.
