Визит автора к прототипу
В последний раз супруги Пушкины вышли в свет 29 января 1837 года – Александр Сергеевич и Наталья Николаевна побывали на приёме в доме княгини Натальи Петровны Голицыной, чтобы поздравить хозяйку со столетним юбилеем. И хотя все знали, что княгине на самом деле исполнилось «всего лишь» 96 годков, никто на этом факте акцентировать внимания не стал. Коль княгине угодно было праздновать век житья, перечить её светлости желающих не находилось.
Эта гранд-дама занимала особенное место в столичном обществе. Её мнение по любому вопросу становилось приговором, не подлежащим обжалованию. С нею считались все, она не считалась ни с кем. Так было заведено, что молодые офицеры, получившие первый чин, являлись к ней представляться, словно к главнокомандующему. Начинавшие выезжать в свет девушки-дебютантки непременно бывали в доме княгини с визитом. И горе тому, кто посмеет манкировать этими правилами!
Прошли через этот светский обряд и господа Пушкины, когда перебрались на жительство в столицу: Александр Сергеевич и Наталья Николаевна явились пред очи Натальи Петровны и отрекомендовались. Тому был веский повод! В январе 1807 года княгиня Голицына на свадьбе Николая Афанасьевича Гончарова, венчавшегося с матушкой Натальи Николаевны, фрейлиной Натальей Ивановной Загряжской, была посажённой матерью жениха.
Н. Н. Гончаров и А. С. Пушкин, художник Е. А. Устинов. Фото: pushkin-lit.ruКнягиня приняла их сидя в кресле. Она вообще всех гостей принимала сидя. Исключение делалось только для государя императора, когда он приезжал к ней. Осмотрев молодожёнов, Наталья Петровна отметила выбор Александра Сергеевича, оценив красоту Натальи Николаевны лишь одним словом, и, конечно, по-французски:
– Bonne (Хороша)! – вынесла она свой вердикт и, чуть кивнув головой, отпустила пару восвояси.
Тогда всё прошло как нельзя лучше, и дебют новой семейной пары в столичном высшем свете можно было считать вполне удавшимся. Теперь же, собираясь на приём, Пушкин очень нервничал, полагая, что рискует. Дело в том, что во втором томе журнала «Библиотека для чтения» за 1834 год была напечатана повесть «Пиковая дама», сюжет которой был навеян рассказом приятеля Александра Сергеевича, князя Сергея Григорьевича Голицына, по прозвищу Фирс, доводившегося княгине Наталье Петровне внучатым племянником. Со слов князя Сергея, раз как-то, сильно проигравшись и не зная, где взять денег на покрытие долга, ничего другого он не придумал, как «принести повинную голову» княгине, попросив выручить его. Денег она не дала, но открыла ему «тайну трёх карт», якобы полученную ею от самого загадочного графа Сен-Жермена, с коим она водила дружбу во время оно. С Фирса была взята клятва, что он воспользуется секретом лишь однажды и больше на эти карты ставить никогда не будет. Он побожился, карты были названы, и всё вышло, как говорила княгиня. Первую карту пришлось ставить «под слово», ибо денег не было. Выигрыш поставил на вторую. Ставя на третью, пошёл ва-банк, выиграл, расчёлся с долгом и даже остался в барышах.
История эта, воплощённая на страницах «Пиковой дамы», имела большой успех у публики.
В дневнике Пушкина сохранилась запись: «Моя “Пиковая дама” в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семёрку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной и, кажется, не сердятся».
Хорошо, конечно, что, опознав в старой графине своенравную старуху Голицыну, при дворе не сердились! Но, отправляясь с поздравлениями к Наталье Петровне, камер-юнкер Пушкин опасался, что слух о том, что её на страницах модной авантюрной повести «вывели» уродливой, зажившейся старухой, которую убивают, хоронят, а потом её призрак является с того света с известием для главного героя, мог достичь ушей самой княгини. Осерчав, она могла обрушить на автора громы и молнии своего гнева. Характера и возможностей наказать у неё было предостаточно.
Грациозная амазонка
В молодости, да и в зрелые лета, княгиня Наталья Петровна слыла невероятной красавицей. Прибавим к тому, что её вполне можно было бы назвать спортсменкой. Летом 1766 года Наталья Петровна, тогда ещё Чернышёва, дважды побеждала на турнирах, называвшихся «карусели». Эта забава возникла во времена рыцарских турниров как разновидность «конных ристаний», к участию в которых допускались и дамы. Они соревновались на колесницах, которыми правили мужчины-возничие. Фрейлина императрицы графиня Наталья Чернышёва с великолепной грацией носилась по арене на колеснице, которой правил барон Иван Ферзен, и поразила все цели, стреляя на ходу из лука, пистолетов и из ружья. Одолела она соперниц и в фехтовальных поединках.
Портрет княгини Наталии Петровны Голицыной кисти Франсуа-Юбера Друэ, в молодости. Фото: Dorotheum, ViennaСудейская коллегия назвала её победительницей. Из рук императрицы она получила золотую медаль и бриллиантовую розу. Специальный приз получил и её возничий – барону Ферзену поднесли богато украшенную записную книжку.
Спустя месяц турнир был повторён, и снова дуэт Чернышёва – Ферзен взял первый приз.
Завершились соревнования весёлым пиром, на котором вновь отличилась Наталья Петровна Чернышёва, «за красоту и приятнейшее проворство в танцах» награждённая золотой медалью, изготовленной в единственном экземпляре.
Удивляться этой победе не приходится, ибо дочь видного дипломата, Наталья Петровна родилась в Берлине, росла и воспитывалась в Лондоне, а юность провела в Париже, при дворе короля Людовика XV. Танцам, пению и музыке, Наталью Чернышёву обучали лучшие из возможных учителей. Она вообще была не чужда искусству и даже выходила сцену! Нет, не публично, конечно, помилуйте, ей ли быть актёркой?! Играла мадемуазель Чернышёва в домашних спектаклях с равными себе и для равных же по положению.
Отец её задушевной подружки Анны Шереметевой, граф Пётр Борисович, для избранного кружка любивших театр аристократов в своём доме на Фонтанке устраивал великолепные представления. В феврале 1766 года – за пять месяцев до карусели – в загородном доме Шереметевых весело скоротали вечерок представители благородных семейств, предававшиеся театральной забаве.
Распорядителем действа выступал генерал-поручик граф Иван Григорьевич Чернышёв, обязанности «указательницы мест» взвалила на себя его жена Анна Александровна Исленьева, а в качестве собирателя билетов подвизался граф Захар Григорьевич Чернышёв – генерал-аншеф, кавалер ордена Андрея Первозванного, вице-президент Военной коллегии и верховный церемониймейстер двора. Оркестром руководил тайный советник князь Пётр Никитич Трубецкой – обер-прокурор правительствующего Сената, капельмейстером у которого была баронесса Екатерина Ивановна Черкасова – урождённая принцесса Гедвига Елизавета Курляндская, дочь фаворита императрицы Анны Иоанновны Эрнста Бирона. Музицировали на разных инструментах камергер двора князь Пётр Иванович Репнин – на тот момент генерал-поручик чином и обер-шталмейстер по должности, обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, тайный советник Адам Васильевич Олсуфьев – сенатор и статс-секретарь императрицы. Остальные оркестранты были столь же родовиты, чиновны и богаты.
Сначала князь Щербатов, графини Анна и Варвара Шереметевы, графиня Наталья Чернышёва, прусский посланник граф Виктор-Фридрих Сольмс, граф Александр Сергеевич Строганов и несколько других высокопоставленных особ сыграли комедию де-ла-Гранжа «Le contretemps» («Препятствие»).
После антракта представлена была комедия Каюзака в одном действии «Зенида», роли в которой исполнили наследник престола, великий князь Павел Петрович, графиня Анна Петровна Шереметева представляла волшебницу, остальные роли исполнили её сестры, Дарья и Наталья Петровны. Как говорят, на этих четверых, так сказать, любимцах Мельпомены в момент представления было бриллиантов не менее чем на 2 млн рублей.
Жена, мать, хозяйка
В октябре всё того же столь насыщенного событиями 1766 года Наталья Петровна Чернышёва сочеталась браком с князем Владимиром Борисовичем Голицыным, оставившим военную службу в чине бригадира. Это супружество благословила сама императрица, собственноручно украсившая причёску новобрачной бриллиантами. Венчали «рабу Божию боярыню Наталью с рабом Божиим боярином Владимиром» в придворной церкви в присутствии государыни Екатерины Алексеевны.
Портрет Владимира Борисовича Голицына кисти А. Рослина. Фото: Malmö Art MuseumК моменту венчания нравной и имевшей обо всём на свете своё собственное мнение Наталье Петровне стукнуло уже 25 лет, что по меркам того времени было многовато. Супруг был десятью годами старше её. В свете князь Владимир считался красавцем, но ни большим умом, ни сильным характером не отличался. Он обладал большим состоянием, однако дела его были сильно расстроены и требовали твёрдой руки. Таковая нашлась после того, как князь взял в жёны Наталью Петровну.
Вскоре после венчания семейство оставило столицу, удалившись в сельские владения, где князь и княгиня проводили довольно много времени, бывая в Москве и Санкт-Петербурге лишь наездами, и то ненадолго. Такой образ жизни объяснялся благоразумием жены, взявшей в свои руки управление их имуществами, и не меньшим благоразумием мужа, у которого хватило ума не оспаривать первенство Натальи Петровны в принятии решений. Передав все инициативы в ведении дел своей жене, Владимир Борисович жил себе барином, оставив за собой представительские и исполнительные функции.
Благодаря такому распределению обязанностей Голицыны залатали дыры бюджета и в несколько лет весьма приумножили своё состояние. Мадам заводила в своих владениях винокуренные и стекольные заводы. Занималась племенным коневодством. Ставила ткацкие фабрики. Одна из первых в России княгиня стала производить опыты разведения картофеля, понуждая к тому своих крепостных.
У нас принято этот подвиг – как и многое другое – незаслуженно приписывать Петру Великому, однако же в действительности массовое распространение картофеля как сельскохозяйственной культуры в России началось при Екатерине Великой. И одной из первенствующих в этом вопросе было семейство Голицыных, а вернее – Наталья Петровна, приказавшая сажать картошку в своих владениях.
В то же самое время, исполняя роль «семейного главнокомандующего», Наталья Петровна успела родить своему супругу пятерых детей – трёх мальчиков и двух девочек. Через десять месяцев после свадьбы – 28 августа 1767 года – на свет явился Пётр Владимирович Голицын, на другой год родился Борис, ещё через год – Екатерина, а следом – Дмитрий, и после паузы в четыре года родилась ещё и Софья.
Правда, старшенький мальчик Пётр помер десяти лет от роду, но два его братца и две сестры подрастали вполне здоровыми. Их воспитанием, а скорее даже подготовкой к вступлению в большую жизнь, занималась лично княгиня, не доверявшая столь ответственное дело никому другому.
Портрет княгини Натальи Петровны Голицыной с сыном Петром кисти А. Рослина. Фото: общественное достояниеКак учили и учились в XVIII столетии
Как тогда было принято у русской аристократии, ещё младенцами мальчиков записали в лейб-гвардейские полки: первого – в Семёновский, второго – в Преображенский. Они оставались дома, числясь «в отпуске для прохождения наук», и науками они занимались всерьёз. Практичная и деловая, княгиня Наталья Петровна сама отбирала учителей для сыновей и дочерей очень умело и даже придирчиво. Требовала от них дипломы об образовании и обязательно рекомендации от тех, чьему мнению доверяла. В оплате она не скупилась, полагая, что на этом глупо экономить. Ей удалось сформировать штат педагогов и наставников – главным образом французов и франкоязычных швейцарцев. Исключение составляли разве что берейтеры – учителя верховой езды: в этой дисциплине законодателями мод были англичане. Но фехтованию юных князей учил безусловно француз. Танцам и хорошим манерам тоже.
Мальчиков готовили к карьере военных. Никаких иных занятий, их достойных, известно не было. Несмотря на явную склонность обоих братьев к гуманитарным предметам, большую часть времени их занимали математикой, геометрией, физикой, химией, черчением, географией. Всё это являлось базисом военного образования.
История, литература, занятия музыкой и интерес к политике не возбранялись, но ими молодые люди занимались меньше. Их даже можно было отнести к тому, что англичане называют «хобби», чем занимаются не по обязанности, не для пользы, а для удовольствия, если угодно, для души.
Постепенно по мере взросления и усложнения занятий с отпрысками княжеского дома круг учителей, занимавшихся с молодыми Голицыными, менялся. Общее руководство обучением сыновей княгиня доверила гувернёру мсье Мишелю Оливье, дочерей же поручила его супруге. Эти люди стали «своими» в доме. Они садились за стол с княжеской четой. Их представляли гостям. Подчинённые чете Оливье педагоги такой чести не удостаивались. Они так и остались привилегированными, высокооплачиваемыми, но слугами.
***
Когда молодые князья вступили в пору цветущей юности, встал вопрос, как быть дальше? Для продолжения образования сыновей княгиня Голицына избрала Страсбургский университет, диплом которого котировался чрезвычайно высоко.
Только вопрос с отъездом в Страсбург был решён окончательно, семейству пришлось разделиться. Впрочем, не только семейству, но и тем, кто ему служил. Первыми в путь тронулись молодые люди – Борис и Дмитрий – в сопровождении мсье Оливье. Они выехали в Санкт-Петербург, чтобы оттуда морем следовать далее. Мадам Оливье осталась с вверенными ей девочками и «большой семьёй».
Дмитрий Владимирович Голицын и Борис Владимирович Голицын. Фото: Hermitage Museum, Нижнетагильский музей изобразительных искусствДожидаясь попутного корабля, Борис и Дмитрий какое-то время жили в столице, но Петербурга почти и не видели. Их наставник насел на них с особо сложными уроками математики и физики, готовя их к началу занятий в университете. Не желавшие ударить в грязь лицом юноши не роптали, налегая на занятия.
Взойдя на борт корабля в гавани Кронштадта, княжичи Голицыны, их наставник и двое личных слуг 19 июня 1782 года отплыли в Копенгаген. Высадившись на датский берег, вся компания сухим путём проследовала в Гамбург, далее на Франкфурт, Ганновер и Кассель, к исходу августа добравшись до столицы Эльзаса – города Страсбурга, где их уже поджидали. Профессор и главный библиотекарь Страсбургского университета Кристоф-Гийом Кох, человек дипломатичный, образованный и много знающий, отлично подходил для роли опекуна студентов из аристократических семей.
Профессор Кох нанял дом, в котором остановились молодые Голицыны, мсье Оливье и их люди. Примерно месяц ушёл у прибывших на обустройство и улаживание формальностей. К занятиям молодые люди приступили в октябре, но собственно в стенах университета не появлялись. Мсье Оливье всячески оберегал своих подопечных от буйного студенческого сообщества с его демократическими обычаями, восходящими к временам средневековых вагантов, стараясь держать дистанцию в самом прямом смысле слова. Оба Владимировича Голицыны по согласию с руководством университета занимались дома, где их регулярно навещали профессора и преподаватели, чьи визиты щедро оплачивались. Никто в убытке не был.
Их наставник специально всячески суживал круг общения своих подопечных, опасаясь, что вихрь развлечений их подхватит и помешает учению. Аскеза, введённая строгим педагогом, доходила до того, что он запрещал Борису и Дмитрию читать книги вне составленной им программы. Время их прогулок хронометрировалось. Посещения театра не дозволялись.
Соседи Голицыных Штакельберги, их гувернёры и сам профессор Кох информировали родителей «затворников» о системе Оливье, несколько даже сгущая краски. За молодых людей вступились родственники, знакомые, друзья – и гувернёр немного «ослабил вожжи». Князья стали ходить в театр и посещать балы, но только в сопровождении мсье Оливье, который жёстко контролировал их поведение.
Через год такой жизни князей Голицыных навестила семья, направлявшаяся в Париж, заехав в Страсбург по дороге. Господа Голицыны выехали 14 июня 1783 года из своего черниговского имения Раданица в Киев, оттуда проследовали через польские земли в Австрию, а далее, с заездом в Швейцарию, направились в Страсбург, где сделали большой привал.
В Страсбурге Голицыны оставались около года, основательно изучив местные достопримечательности и произведя сильнейшее впечатление на местное общество, которое – уж поверьте – видывало разные виды. Но всему приходит свой черёд заканчиваться. Погостив у сыновей, они снова засобирались в путь.
Расставшись с сыновьями, князь и княгиня с дочерьми и гувернанткой в сопровождении слуг 8 сентября 1784 года покинули Страсбург и пятью днями позже прибыли в Париж, на первых порах остановившись в гостинице. Немедля были начаты поиски подходящего дома, и таковой отыскался на улице Сен-Флорантен. Отделка и меблировка особняка заняли некоторое время, а потому в этот дом, ставший на несколько лет их парижской штаб-квартирой, Голицыны вселись лишь 20 ноября 1784 года.
Софья Владимировна Строганова и Екатерина Владимировна Апраксина. Фото: Русский музей, Нью-Йоркская публичная библиотекаСимволы эпохи
В парижские пейзажи российские аристократы вписались без малейших затруднений, влившись в светское общество французской столицы, словно были коренными уроженцами тех краёв. Тому способствовало немалое количество знакомых Натальи Петровны, проведшей юность при дворе Людовика XV, когда её родитель нёс тяжкое бремя службы посольского представительства великой империи.
Они попали в эпицентр кипения множества событий, определявших лицо XVIII столетия! Как раз к тому моменту, когда Голицыны прибыли в Париж, немецкий врач Иоганн Антон Месмер давал там сеансы лечения при помощи «животного магнетизма». В них принимали участие до сотни пациентов одновременно, и это были настоящие медицинские шоу.
Чающие исцелений, держа в руках провода, присоединённые к «магнитизированым деревьям», погружались в «намагниченные воды» фонтана. Водно-магнитная процедура проводилась под музыку, исполнявшуюся самим Месмером на фортепьяно или на стеклянной гармонике – музыкальном инструменте, состоящем из стеклянных полусфер различного размера, нанизанных на горизонтальную вращающуюся металлическую ось.
Несмотря на то что доктору покровительствовала сама королева Мария-Антуанетта, медицинский факультет Сорбонны объявил о создании двух комиссий, которые должны были установить сам факт существования флюидов, на целительные свойства которых так уповал доктор Месмер, пользуя своих пациентов.
В состав этих комиссий входили учёные, компетенция которых не вызывала сомнений. Авторитетные учёные не смогли установить, что такое флюид, а стало быть, заключили, что исследованию он подлежать не может за отсутствием такового в природе.
Практикующий месмеризм с использованием животного магнетизма. Фото: Wellcome CollectionОбвинённый в очковтирательстве Месмер обозвал комиссии Сорбонны «научной инквизицией» и, принуждённый прикрыть свой «Институт магнетизма», тут же учредил «Общество вселенской гармонии», штаб-квартира которого располагалась в самом центре Парижа, роскошном особняке Куаньи, а его филиалы открылись в Страсбурге, Лионе, Бордо, Монпелье, Байонне, Нанте, Гренобле, Дижоне, Марселе, Кастре, Дуэ и Ниме. Сохранив самое главное – поддержку королевы, – мсье Месмер совсем не бедствовал. Можно даже сказать процветал, нажив состояние в 300 тыс. ливров и превратившись в самого богатенького учёного Европы. Вернее сказать, «как бы учёного». К науке месмеризм никакого отношения не имел и не имеет, ибо флюиды, даже при современных возможностях науки, отыскать в природе так и не удалось.
***
Если месмеризм был объявлен мистификацией, то другое явление, с самым началом которого познакомились русские путешественники в Париже, оказалось научным прорывом, который пусть не сразу, но поменял человеческую цивилизацию. Речь идёт о воздухоплавании.
За год до приезда в Париж Голицыных, 5-го июня 1783 года, на базарной площади провинциального города Анноне бумажные фабриканты братья Монгольфье подняли в воздух шар, наполненный горячим воздухом, на котором красовалась надпись «Ad Astra» – «К звёздам».
Через два месяца – 27 августа 1783 года – уже в Париже профессор Жан-Александр-Цезарь Шарль поднял в воздух «Глобус» – шар, наполненный водородом.
А 21 ноября того же года в небо над Парижем поднялся человек. Даже двое – молодой дворянин Пилатр де-Розье и маркиз де-Арланд. В январе 1785 года воздухоплаватель Бланшар, стартовав на английском берегу, с попутным ветром пересёк на воздушном шаре пролив Ла-Манш и приземлился во Франции. Разразился настоящий бум воздухоплавания, и уж конечно это не ускользнуло от внимания русских парижан.
Первое воздушное путешествие, 1783 год. Фото: Library of Congress***
Буквально на глазах у Натальи Петровны и её супруга разворачивалось действо, вошедшее в историю, как «Дело о королевском ожерелье». Группа мошенников завладела бриллиантовым колье стоимостью 1 млн 600 тыс. франков, которое отказалась покупать у ювелиров королева! Орудием преступления стал кардинал де Роган – его уверили в том, что он действует в интересах королевы, которая якобы сама купить колье не может во избежание пересудов. Кардинал был арестован прямо в дворцовой церкви 15 августа 1785 года.
По высочайшему приказу была запущена изрядно отлаженная во французском королевстве машина негласного полицейского сыска, и уже вскоре вслед за кардиналом в Бастилию отправилась большая часть шайки, во главе которой стояла дама, носившая громкое и замысловатое имя: Жанна де-Сен-Реми-де-ла-Мотт-де-Валуа. Это королевское «де-Валуа» она прибавляла, имея на то полное право, хотя и начала свою карьеру с самой низшей ступени жизни.
Отец Жанны, барон Анри де-Сен-Реми, происходил от потомков незаконнорождённого сына короля Генриха Второго, но кроме титула ничего не имел. Семейство Сен-Реми впало в бедность и влачило жалкое существование в полуразвалившемся домике на краю деревни, некогда принадлежавшей их предкам, кормясь тем, что удалось добыть. Барон Анри был всем соседям известен как записной браконьер и вор. Госпожа баронесса и благородные отпрыски баронского родового древа, вечно голодные, грязные и полуголые, помогали своему кормильцу в его промыслах по мере сил и умений.
После того как папочка помер, а мамочка смылась с каким-то солдатом, для прокормления Жанна просила милостыню у городских ворот, крича прохожим:
– В моих жилах течёт кровь Валуа!
Её подобрали сердобольные дворяне. Привели в порядок, добились для неё пенсии, поместили Жанну в пансион, а потом выдали замуж за графа де-Ла-Мотта, который – подобно супруге – кроме титула ничего не имел, а потому служил в кавалерии. Они оказались, как говорится, два сапога пара! В поисках средств «на достойную жизнь» супруги пускались в разные плутни и успели провернуть несколько афер, пока не услыхали о колье, которое королева отказалось приобрести из-за его дороговизны. Благородное семейство решило рискнуть, затеяв опасную игру. Помочь им вызвался человек, называвшийся то маркизом Пелигрини, то графом Фениксом, то Джузеппе Бальзамо, то графом Александром Калиостро и имевший большое влияние на кардинала де Рогана.
Они часто уединялись в алхимической лаборатории, находившейся в секретных покоях отеля Калиостро, ставя опыты по претворению золота из простых металлов, выращиванию алмазов и составлению различных зелий. Там же они вызывали для общения души умерших и духов «тонкого мира», требуя у них ответов на самые животрепещущие вопросы.
Постепенно Луи де Роган совершенно растворился в личности Калиостро, которого почитал существом сверхъестественным, достойным поклонения, и слушался его беспрекословно. На одном из спиритических сеансов в доме Калиостро кардинал повстречал Жанну де-ла-Мотт, и очень скоро они стали любовниками.
Заморочив голову баснями о тяжком положении королевы, которая хочет выкупить колье у ювелиров Бомёра и Боссанжа, но не хочет это делать открыто – ведь о ней и так говорят как о транжире, разоряющей королевскую казну, – мадам передала де Рогану несколько поддельных писем, якобы написанных королевой. В них излагалась просьба помочь с приобретением колье и предлагались условия оплаты в рассрочку. Давно мечтавший заслужить расположение королевы, недолюбливавшей его, кардинал выдал гарантийные письма ювелирам, забрал у них ожерелье и – как считал сам он – тайно передал его королеве. Не из рук в руки, конечно, а её посланцу. Вот, собственно, и всё. История раскрылась, когда ювелиры, так и не получив денег, пришли во дворец и во время личной аудиенции попросили королеву рассчитаться за вещицу.
Шайку судили, и 31 мая 1786 года баронессу Жанну де-Сен-Реми-де-Валуа, графиню де-ла-Мотт приговорили к публичной порке палачом на площади и нанесению на плечи буквы V (от слова «voleuse» – воровка). После этой экзекуции её предписывалось пожизненно заточить в тюрьму «Сальпетриер». Супруга её, скрывшегося в Великобритании графа де-ла-Мотта, приговорили к пожизненной каторге заочно, а всё имущество преступной семейки конфисковали.
Гравюра Мейера-Гейне по рисунку Ипполита де Ла Шарлери "Жанну де ла Мотт клеймят". Фото: общественное достояниеОдного из сообщников приговорили к пожизненному изгнанию за пределы королевства, а кардинала и Калиостро оправдали и отпустили в зале суда под гром аплодисментов публики. Многие французы, не любившие королеву-австриячку. не верили в то, что она не покупала ожерелья, и полагали, что несчастных обвиняемых просто сделали козлами отпущения.
Финал belle France
В 1786 году братья Голицыны окончили занятия в Страсбурге и поступили в парижскую военную школу. В России их заочно произвели в первые офицерские чины гвардейских полков. Новый статус позволил молодым людям выйти из-под прессинга мсье Оливье, и вихрь светской жизни закружил их совершенно!
Старший из братьев, Борис Владимирович, считался непревзойдённым танцором, за что получил прозвище «Борис-Вестрис», что было очень почётно: Мари Жан Огюст Вестрис был в ту пору звездой балета, европейской знаменитостью. Впрочем, ещё более, чем танцы, его влекла литература: князь Борис Владимирович состоял в переписке с Шиллером и предлагал ему свои работы для публикации. Кое-что он публиковал в парижских альманахах, но, правду сказать, шумного успеха у читателей эти публикации не имели.
Княгиня Наталья Петровна ничуть не отставала от молодёжи, и именно тогда в светских салонах Парижа она получила прозвище «Московская Венера». За ней напропалую волочились самые выдающиеся остроумцы и красавцы того времени. Мужу оставалось лишь благоразумно принимать такой поразительный успех супруги, перечить которой он вполне обоснованно опасался. Победительница петербургской карусели была горяча нравом и скора на руку. Тут уж особенно не покритикуешь…
Ничуть не боясь конкуренции, княгиня вывозила в свет свою старшую дочь, Екатерину Владимировну, как раз «вошедшую в пору». Девушка как бы оттеняла красоту и живость характера матери. Невеликая ростом, отлично сложенная, темноглазая, она отнюдь не была кокеткой. Воспитанница мадам Оливье почти никогда не улыбалась, выглядела серьёзной, почти суровой, за что и получила от парижских салонных остряков прозвище «La Venus en courroux» – «Разгневанная Венера».
Летом семья Голицыных выезжала на воды в Бурбон, где молодые люди пытались вести здоровый образ жизни, вставая в пять утра для верховых прогулок. А вот их maman… По замечанию Бориса Владимировича, вращавшаяся в круговерти балов и иных светских развлечений Наталья Петровна только ложилась, в то время как сыновья уже вставали. Про батюшку, князя Владимира Борисовича, сыновья не поминали вовсе. И вообще никто из мемуаристов не отслеживал парижский период жизни князя.
***
Семейство Голицыных жило в Париже, словно зачарованное, совершенно не желая замечать то, что буквально лезло в глаза. Их belle France – прекрасная Франция – стояла накануне грандиозных событий. В стране уже давно свирепствовал экономический кризис и цвели гроздья гнева, готовые налиться плодами революции.
В мае 1789 года, когда начали работу Генеральные штаты, которым ещё предстояло провозгласить себя Национальным собранием, Владимир Борисович и Наталья Петровна с дочерями выехали в Лондон, Борис с мсье Оливье отправился в Бурбон, в отеле на улице Сен-Флоринтен оставался Дмитрий Владимирович, которому и выпало свидетельствовать о событиях того лета.
Картина Жана-Батиста Лаллемана "Жители Парижа покидают Дом инвалидов, захватив хранившееся там оружие, утро 14 июля 1789 года". Фото: Musée CarnavaletОн посещал заседания Национального собрания, посылая отчёты о виденном и слышанном матушке и батюшке за пролив. Ему довелось видеть штурм Бастилии – в тот день он оказался на Бастильской площади, и возбуждённые парижане даже заставили его помогать: молодой князь что-то там куда-то таскал. Правда, ума у него хватило не ввязываться в чужие драки, и в конце июля Борис Владимирович покинул Париж, направившись в Реймс, где встретился с братом, после чего оба направились в Лондон, к семье.
Осенью молодые князья вернулись в Париж, а в феврале из Лондона приехали их родители и сёстры. К тому времени русское посольство во Франции распространило среди соотечественников строгий наказ императрицы, требовавший, чтобы русские подданные немедля покинули пределы страны. Летом 1790 года Наталья Петровна и Владимир Борисович с дочерями выехали в Россию, а братья ещё около года вояжировали по разным государствам Германии и Италии, но потом и они возвратились в родные пенаты.
Столичная «штаб-квартира» – роскошный салон Голицыных – располагалась в доме на углу Малой Морской и Гороховой улиц. При этом по обеим этим улицам дом числился под десятым номером «10/10». В очередь с сестрицей Натальи Петровны, Дарьей Петровной Салтыковой, давали балы: у Голицыных каждую среду, у Салтыковых по пятницам. В доме Голицыных привечали титулованных эмигрантов, бежавших из Франции от расправ. Это было очень модно – иметь в доме «своих французов», тужить о судьбах оставшихся «там», рассуждать о belle France, как об утраченном рае.
Глава семейного клана
Что ж было далее? В 1798 году Наталия Петровна овдовела. Ей пошёл седьмой десяток лет, но она была всё так же энергична, деловита и категорична в суждениях. Её мальчики служили, становясь мужчинами, но всё так же оставались у неё в подчинении.
Старший, князь Борис Владимирович, в 1792 году явился в полк, к которому был приписан с детства, и в чине ротмистра брал Варшаву под командой Суворова. За восемь лет дослужился до генеральского чина, но был вынужден подать в отставку из-за дерзкой шалости: «приказал бить в барабан перед домом германского консула в Риге Тромповского так долго, что младенец Тромповского от испуга умер». Матушка была, конечно, очень недовольна таким ребячеством.
На военную службу Борис Владимирович вернулся при императоре Александре Павловиче, в битве при Аустерлице был тяжело ранен и снова вышел в отставку. Поселился в имении Вязёмы под Москвой, где собрал обширную библиотеку и архив.
Засев в имении, князь принялся… учить русский язык, которого почти не знал. И к изумлению своему открыл для себя, что русская речь прекрасна! Будучи знаком с Державиными и Шешковским, князь стал одним из учредителей общества «Беседа любителей русского слова».
Соседями князя Бориса были братья Василий и Сергей Пушкины, выезжавшие на лето в деревню Захарово, которой с 1805 года владела Мария Алексеевна Ганнибал, тёща Сергея Львовича Пушкина.
В Захарове не было церкви, а потому к обедне Пушкины ездили в Вязёмы, где их принимал у себя князь. Бывал у него гостем и Саша Пушкин, которого регулярно вывозили в Захарово на лето до самого 1811 года, покуда он не отправился в лицей.
Главный дом усадьбы Голицыных. Фото: Rommel-86 / WikipediaВ 1812 году князь вернулся на военную службу. При Бородине он был в самом пекле боя – под ним убило двух лошадей, его самого тяжело контузило ядром в бедро. Отправившись от болезни, Борис Владимирович вернулся в строй и отправился догонять армию, но по дороге (в Вильно) заразился тифом и умер.
***
С собой в могилу князь Борис Голицын унёс секрет, так и не раскрытый его матушке. Официально он не был женат, но то ли от цыганки, то ли от знатной польки, а может, и от обеих, было у него две дочери – Анна и Софья, которым дали фамилию Зеленские.
Княгиня Наталья Петровна ничего не знала о существовании этих двух внучек. От неё их прятали. На воспитание их взяли в семью Дмитрия Владимировича, в доме которого княгиня не бывала по принципиальным соображениям. Князь женился на фрейлине двора Татьяне Васильевне Васильчиковой против воли матери, которая считала невестку недостаточно родовитой. За это своеволие князь и его жена поплатились многолетней опалой, которую на них наложила старая княгиня. Всеми финансами в семье заправляла Наталья Петровна, которая передала сыну лишь сотню душ крепостных и выделяла ежегодный оклад содержания в 50 тысяч рублей.
Князь Дмитрий вошёл в совершенные лета, служил, сражался под знамёнами Суворова, участвовал в войне со шведами, на Бородинском поле оборонял Семёновские флеши и батарею Раевского, был в заграничном походе, командовал кавалеристами при Лютцене, Бауцене, Дрездене, Кульме, Лейпциге, Бриене, Фер-Шампенуазе, брал Париж… Но, получал всё тот же годовой оклад. Матушка не прибавила ни копейки, даже когда он стал в 1820 году московским генерал-губернатором. Ещё 50 тысяч на год суровая княгиня накинула сыну только после личной просьбы императора Николая Павловича, заступившегося за своего генерала.
***
Дочерей княгиня выдала замуж сама, избрав для «Сердитой Венеры» – Екатерины Владимировны – в мужья собственного двоюродного брата Степана Степановича Апраксина, бывшего старше невесты тринадцатью годами. Брак был удачный, хотя Степан Степанович был известный ловелас и погуливал от супруги. Она, характером пойдя в мать, относилась к этому стоически – как к данности. Таков был век. У них родилось шестеро детей, но выжили трое. Девочек Наталья Петровна оставила матери, а внука Владимира, своего любимца, забрала к себе на воспитание. Он был единственный, кто осмеливался ей перечить и поступать по-своему.
Портрет Апраксина Степана Степановича кисти Иоганна Баптиста Лампи Старшего. Фото: Государственная Третьяковская галереяВторая дочь княгини Голицыной, Софья, пошла за Павла Строганова, представителя богатейшего клана, так же как и Голицыны во время революции бывшего в Париже и даже примкнувшего к революционерам, записавшись в «Якобинский клуб» под именем «гражданин Поль Очер». Впрочем, это не помешало ему впоследствии сражаться против французских республиканцев в рядах русской армии.
Княгине довелось пережить зятя и внука – к 1812 году Павел Александрович Строганов был давно уж в генеральских чинах. В сражении при Бородино командовал гренадерской дивизией, а после ранения генерала Тучкова принял пехотный корпус. С ним он побывал в делах под Тарутино, Малоярославцом и Красным. Был в заграничном походе и вот там… В походах Павла Александровича сопровождал сын, граф Александр Павлович, и уже в самом конце войны, под Красным, ему ядром оторвало голову. Граф два дня искал тело сына на поле боя, заваленном трупами. Найдя, повёз домой.
Об этом ужасном событии в черновой строфе 6-й главы «Евгения Онегина» Пушкин написал следующие строки:
Но если жница роковая,
Окровавленная, слепая,
В огне, в дыму – в глазах отца
Сразит залётного птенца!
О страх! о горькое мгновенье!
О Строганов, когда твой сын
Упал, сражён, и ты один,
Забыл ты славу и сраженье
И предал славе ты чужой
Успех, ободренный тобой.
Гибель сына, невольным виновником которой он себя полагал, так подействовала на несчастного отца, что граф Павел Александрович впал в глубочайшую депрессию. У него открылась чахотка, и в 1817 году он умер.
Пережила княгиня и ещё одного своего внука – столь любимый ею Владимир Апраксин прошёл кампании 1812–1814 годов, дослужился до генеральского чина и стал флигель-адъютантом. Его не взяли ни пули, ни шрапнель, но скосила болезнь: Владимир Степанович умер от холеры в 1833 году, не дожив до сорокалетия.
Скандал в благородном семействе
В 1829 году случилась пренеприятная история иного рода. Павел Карлович Ферзен, родной внук того самого барона Ивана Ферзена, бывшего возничим колесницы Натальи Петровны на каруселях 1766 года, просил руки внучки Натальи Петровны, Ольги Строгановой, но получил решительный отказ.
Юный Павел Ферзен (художник Петр Соколов), Ольга Ферзен ( художник Карл Брюллов). Фото: общественное достояние, Русский музейШтаб-ротмистр кавалергардского полка слыл в свете шалопаем, а мать и бабушка прочили Ольгу за князя Андрея Николаевича Вяземского, поручика того же самого кавалергардского полка, в котором служил и Ферзен. Князь был молод, хорош собой, что немаловажно, богат и должен был наследовать большое состояние. При всём при том князь Андрей пользовался репутацией честного человека. Но, как сказал поэт, «сердцу девы нет закона» – Ольга предпочла со всех сторон положительному князю вертопраха барона. Сбежав ночью, они уговорили священника церкви во имя святого Александра Невского в селе Александровка близ мызы Тайцы под Гатчиной обвенчать их, посулив ему 5 тысяч рублей единовременно и по тысяче на год впоследствии. Когда Ольги хватились дома, дело было уже сделано.
Разразился сильнейший скандал! Многие злорадствовали, называя всё произошедшее наказанием Провидением семейства Натальи Петровны за его тщеславие. Разгневанная княгиня сгоряча даже прокляла внучку, погубившую свою репутацию.
Гневаться изволил и государь император: товарищи Ферзена, бывшие свидетелями на этой свадьбе, из гвардии были отчислены в армию и отправлены в полки, а самого Павла Карловича перевели в Свеаборгский батальон. Впрочем, ненадолго. Скандал замяли: матушка Ольги написала командиру полка о своём согласии на брак дочери с Ферзеном и просила за зятя. Дочери она послала короткую записочку, написанную в стиле лаконичных изречений Юлия Цезаря: «Прощаю, благословляю, ожидаю». Поостынув, сняла своё проклятье и бабушка. Так что, когда в 1831 началась война с польскими мятежниками, граф Ферзен отправился воевать с ними в рядах кавалергардов.
Все участники похищения невесты – Павел Ферзен, Александр Ланской, Павел Соломирский и Александр Бреверн – были приятелями Пушкина. Некоторые литературоведы считают, что Александр Сергеевич использовал происшествие с похищением Ольги Строгановой для построения сюжета повести «Метель», написанной им в Болдине годом позже после этих событий.
Так как ворошить ещё не остывшие угли скандала было чревато опасностями разного рода, то автор перенёс события из лета в зиму, подальше от петербургского света, в глухую провинцию, сделав персонажей не родовитыми аристократами, а небогатыми помещиками. Но это всего лишь одна из версий. Есть по крайней мере ещё три.
Как смертный подарил бессмертие
Несмотря на все потрясения бурного века, смерть сына, зятя, двух внуков, княгиня Наталья Петровна оставалась всё той же княгиней Голицыной, которую все знали, к которой все привыкли. Дел она не бросала и вела их столь успешно, что была удостоена редкой для женщины той эпохи награды – в 1824 году мадам Голицына стала почётным членом научно-хозяйственного общества. Ей уже было восемьдесят три года. Недурно, право!
И всё же годы безжалостно востребовали свою дань: состарившись, княгиня Наталия Петровна подурнела. Былую «Московскую Венеру», некогда кружившую головы знатным парижанам, в Петербурге стали за глаза звать «Princesse Moustache» – «Усатой княгиней». Но именно на излёте жизненной карьеры судьба преподнесла ей нежданный сюрприз, даровав княгине самое настоящее бессмертие и запечатлев её образ в памяти бесчисленных грядущих поколений.
Портрет графини Н. П. Голицыной кисти Б. Ш. Митуара. Фото: Русский музейНесмотря на все её победы и достижения, оставленные описания путешествий, придворный статус кавалерственной дамы, бесчисленные награды и значительное потомство, всё бы это кануло в Лету, и разве что немногие историки, углубляясь в своих исследованиях, могли бы смаковать подробности биографии княгини… Если бы не перо Александра Сергеевича Пушкина, которое превратило Наталию Петровну в предмет исследований и яростных споров историков и литературоведов, длящихся вот уже не первое столетие. Причём сама княгиня о том, что случилось, даже не подозревала!
Идя на юбилей к княгине, Пушкин совершенно напрасно опасался её гнева. Исходя из тех же рассуждений, что и сочинитель повести, про «Пиковую даму» Наталье Петровне ничего не рассказывали, а сама она русский язык знала нетвёрдо. И уж конечно, на склоне дней за новинками литературы не следила.
Удивление «старой графини», услыхавшей от внука, что существуют русские романы, в «Пиковой даме» упомянуто не случайно. В изучении «российского наречия» княгине не было никакой надобности. Возможно, она как-то ещё могла изъясняться на языке своего народа, но писать и читать вряд ли. То есть когда-то и прививали ей такой навык, но впоследствии, не имея возможности, а главное нужды практиковаться в письме и чтении, мадам давно всё перезабыла. Изъяснялась, писала и читала она по-французски, лишь изредка переходя на английский или немецкий языки. При её особе обретались секретари и приживалки, благородные, но бедные девушки, которые выступали в качестве посредников и переводчиков в тех случаях, когда княгине не хватало знаний.
***
Через десять дней после юбилея княгини, с описания которого мы начали наше исследование, Александр Сергеевич Пушкин стрелялся с Дантесом и был смертельно ранен. Престарелая княгиня Наталья Петровна пережила поэта без малого на год. И вот ведь что странно: напоследок в её жизни произошли события, которые словно бы воплотили пушкинскую фантазию в реальность!
Рассказывают, что в последние дни жизни Наталью Петровну, даже не слыхавшую о существовании повести «Пиковая дама», преследовало видение некоего «чёрного офицера», который, совершенно как пушкинский Германн под окнами Лизы, стоял перед домом княгини на Малой Морской улице и смотрел на её окна. Причём видела его только Наталья Петровна. Никто из тех, кому она на эту загадочную фигуру указывала, никакого офицера не наблюдали. Преследование прекратилось 20 декабря 1837 года около 11 часов дня, когда душа княгини Голицыной отправилась в те пределы, где всё земное не имеет никакого значения.
Иллюстрация А. Кравченко к повести А.С. Пушкина «Пиковая дама». Фото: Русский музей
