В восемь утра 22 июня 1941 года премьер-министру Великобритании Уинстону Черчиллю доложили: Германия напала на Советский Союз. Он находился в Чекерсе – своей загородной резиденции. Премьер выслушал сообщение, помолчал несколько секунд и произнёс:
– Передайте на Би-би-си, я выступлю в девять вечера.
И сел писать.
До эфира оставалось одиннадцать часов. В эти часы уместился спор, который мог бы тянуться неделями. Советники были настроены мрачно. Начальник Имперского генштаба сэр Джон Дилл и американский посол Джон Уайнант считали, что Красная армия не продержится и шести недель. Министр иностранных дел Энтони Иден и посол в Москве Стаффорд Криппс соглашались с ними. Черчилль выслушал всех и неожиданно предложил пари:
– «Обезьяну» против «мышеловки», что русские будут сражаться успешно минимум два года.
«Обезьяна» – банкнота в пятьсот фунтов. «Мышеловка» – одна гинея. Никто не принял пари.
Черчилль писал речь одиннадцать часов, прерываясь только на ланч. В девять вечера вышел в эфир. Говорил медленно, с характерными паузами, понимая, что его слушают в Москве, Берлине, Вашингтоне и на оккупированных территориях, где ещё можно было включить приёмник.
«В 4 часа утра этого дня Гитлер напал на Россию. Внезапно, без объявления войны, даже без ультиматума, немецкие бомбы упали с неба на русские города, немецкие войска нарушили русские границы».
Черчилль, антикоммунист со стажем, не стал скрывать своих убеждений. Он прямо сказал: «Нацистский режим неотличим от худших черт коммунизма… Но всё это меркнет перед драмой, которая разворачивается ныне».
А потом Черчилль произнёс слова, которые стали обязательством:
«Мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем. Мы обратимся с призывом ко всем нашим друзьям и союзникам во всех частях земного шара последовать по тому же пути».
Реакция была мгновенной и противоречивой.
В Нью-Йорке Александр Керенский, бывший глава Временного правительства, человек, который большевиков ненавидел всей душой, опубликовал заявление: «Мы, русские патриоты, благодарны мистеру Черчиллю за обещание помощи». Через три недели в журнале Life он пошёл дальше: «Сегодня я не только желаю Красной армии успеха, но даже готов помочь Кремлю, как только смогу. Защита России требует этого».
Человек, потерявший страну, сказал спасибо тому, кто обещал помочь его заклятым врагам. Потому что речь шла уже не о большевиках, а о судьбе России.
В Москве пересказали речь Черчилля, вырезав критику коммунизма, но полностью сохранив обещание помощи. В Лондоне это отметили, но промолчали. В нейтральной Швеции газета Aftonbladet возмущалась: как можно помогать «советскому Востоку»? В Австралии The Telegraph вышла с заголовком: Russia’s Fight Is Our Fight. Одна и та же речь звучала по-разному в разных столицах. Но нигде не осталась незамеченной.
Слова Черчилля довольно быстро превратились в дела. Уже в сентябре Би-би-си обратилось напрямую к блокадному Ленинграду: «Слушай, Ленинград! Говорит Лондон. Каждый ваш выстрел находит отзвук в Лондоне». Женщины из Глазго, Эйрдри и Коутбриджа собирали тёплые вещи, вязали носки, писали письма. В одном из отправленных альбомов было более шести тысяч подписей. Конвои с помощью пошли в Мурманск и Архангельск.
Союз, рождённый не симпатией, а жестокой необходимостью, начал действовать.
Черчилль не знал, сколько продержится СССР. Его генералы предсказывали быстрый крах. Но он сделал выбор уже в тот день, между восемью утра и девятью вечера. Он не изменил своим убеждениям. Он просто понял, что в этот конкретный момент важнее быть союзником, чем антикоммунистом.
Эхо речи Черчилля, произнесённой 22 июня 1941 года, разнеслось сквозь треск эфира и свист падающих бомб. Она была услышана – и в Лондоне, и в Москве, и в тех городах, которые вскоре оказались под оккупацией.
В восемь утра 22 июня 1941 года Черчиллю сообщили о войне Германии с Советским Союзом. В девять вечера мир уже знал, что Британия не останется в стороне.
