Письмо 9: О проливах, центрах и Востоке
О Древнем Востоке говорить сложно – ровно потому, что на деле это целое множество отдельных, очень не схожих между собой – и крайне не похожих на тот мир, к которому мы сами принадлежим по традиции – миров.
«Наш мир» является относительным единством не в силу внутреннего сходства – в конце концов, что общего у Одиссея, Цезаря, римского папы и профессора? Или у греческого полиса, каролингского епископства и великого княжества Московского? Но его историческое многообразие сохраняется в современности: на уровне слов и представлений, прошлое живёт здесь же – и каждый раз, когда мы произносим слово «политика» или «полиция», мы отсылаем (зная или нет об этом) к греческому polis'у, а за императором всероссийским стоит римская магистратура, а в слове «царь» по-прежнему живёт Цезарь – тот единственный, Гай Юлий, как и имя его преемников, постепенно ставшее титулом. Разные времена образуют единый мир – нам есть куда брести от нынешнего в прошлое и от прошлого к современности. Разумеется, все эти тропинки не то чтобы иллюзорны, но – будучи именно тропинками – предполагают, что другое, также бывшее, остаётся в забвении. Но как раз их наличие позволяет совершать и другое – держась той же метафоры: сходить с тропы, отправляться разведать, что там, в стороне. Тропинки или дороги не только затемняют, создают иллюзию «шаг за шагом», где от прошлого мы переходим к современности (забывая о том, что прошлое жило своей собственной жизнью и то, что осталось с нами, осталось совсем иначе, ведь оно было совместно с совершенно иным, теперь отсутствующим – да и само прошлое не набор вещей, не то, что может «лежать» одно рядом с другим или хотя бы «взаимодействовать», а сам порядок взаимодействий; если уж совсем упрощать – не «что», а «как»). Они же и позволяют, напротив, задумываться над тем, как оно было «само по себе», в своей реальности.
Напротив, Восток почти не принадлежит «нашей истории», «нашему миру» – за исключением совсем немногого, расплывчатых общих образов: вроде глубокой древности, которая связывалась с Египтом ещё древними греками, десятками фараонов, правивших там некогда, на которых и жрец указывал греческому путешественнику, обозначая так паузу в рассказе – или, с тех пор, как частью нашей же истории стала история одного небольшого пастушеского племени – вновь в рассказе о фараонах, царских хозяйствах и попечении о плодородии страны.
Конечно, речь я здесь веду именно о включённости в историю как самосознание – «на деле», то есть как это теперь понимают историки, Восток тысячью нитей связан с той историей, что воспринимается как «наша» (или точнее было бы сказать наоборот – о нашей связанности с Востоком, его воздействии на тех же греков без особого желания с его стороны, порождаясь, напротив, их собственным желанием дотянуться, приблизиться, воспроизвести то, что было предметом соблазна, восторга).
Тот «Восток», который мы знаем, – явление весьма недавнее (впрочем, как оно опять же обычно бывает в истории, опирающееся на многое стародавнее). Греки рассуждали о мире (и потом это деление, с массой перемен, но сохраняющееся в основе, жило вплоть до Колумба и Магеллана) как состоящем из Европы, Азии и Африки, трёх частей света.
Если ты возьмёшь в руки карту и поставишь себя на место греков (только не забывая, что Грецией были оба берега Эгейского моря – и память об этой Греции и живёт в названии моря), то увидишь, что это деление «от себя»: по одну сторону от проливов Геллеспонт и Босфор лежит Европа – на противоположном берегу начинается Азия. (По преданию, первая получила имя от царской дочери невиданной красы, что звалась Европой. Царь богов, глава олимпийцев Зевс, влюбился в неё, обратился в прекрасного быка, и когда царевна, привлечённая его красотой и ласковостью, потеряла всякий страх и, лаская, взгромоздилась на него – вскочил и переплыл с ней на спине стремительный Геллеспонт, ныне Дарданеллы, похитив у родных, от чего земля к западу от пролива и получила своё имя.) А к югу – через открытое море или, как чаще бывало, бредя на маленьком судёнышке вдоль берега, повторяя все извивы Киликии, Сирии, Палестины, простирается Африка.
Кстати, когда греки оказались уже хорошими путешественниками, изведали берега Чёрного моря, то оказалось, что далее к северу от Босфора, за морем, земля вновь соединяется, откуда и начинается долгий спор: где же заканчивается Европа и начинается Азия? На берегу Босфора ответ очевиден – и, повторяя старую шутку, многие стамбульские жители и туристы каждый день совершают даже не по одной транс-континентальной поездке. А вот к северу всё сложно и непонятно: можно, как греки, считать, что Европу от Азии отделяет Дон (взгляд, в конце концов лишь продолжающий ту логику проливов, что легла в основание исходного деления – за Дарданеллами, ведущими из Эгейского в Мраморное, лежит Босфор, выводящей в Чёрное море, а дальше – Керченский, через который между Керчью и Таманью, как между Византием и Халкидоном южнее, корабли входят в Азовское море, истоком своим имеющее Дон: цепь закончилась с этой стороны, чтобы во взгляде, обращённом в противоположную сторону, найти своё завершение в Гибралтаре, греческих Геркулесовых столбах). Другие много позже настаивали, что «Европой» в истинном смысле слова можно называть только тот круг земель, что были подвластны Риму времён его расцвета (и потому Рейн отделяет Европу от Германии). Немцы, в свою очередь, в начале XIX века создавшие идею Европы (как того общего культурного отечества, которому могут принадлежать люди, не имеющие ни своего государства, ни своей общей для всех веры), стали мыслить себя как Центральную Европу (во всей многослойности понятия «центр», в частности – и как средоточие, сердце Европы). Екатерине II никак не хотелось ставить под сомнение своё положение европейской государыни – так что граница Европы и Азии отодвинулась далеко на восток, приуроченная к Уральским горам (признаться, на месте путешественника обычно ждёт разочарование – ведь он обнаруживает, что, несмотря на название гор в том месте, где он обычно их ныне пересекает, по пути к Екатеринбургу, их можно не заметить – и, следовательно, не будь памятного знака, переход из одной части света на другую рисковал бы остаться незамеченным). – Как ты видишь, за этими спорами и разными определениями скрывается многое, начиная с исходного взгляда грека, вплывающего в Пропонтиду, – до вопроса о том, насколько «европейской» является та или иная страна (и хоть в вопросе речь идёт отнюдь не о физической географии, но и последняя может приходить на помощь и становиться аргументом в споре).
Для греков Азия уже со времён Геродота стала символом чуждости, иного устройства жизни и власти – миром, где правят цари, повелевающие неисчислимыми множествами безгласных поданных. Под Азией, впрочем, понималась первоначально ближайшая к Греции часть, то, что теперь образует основную часть территории Турции (и где некогда была расположена римская провинция Азия), затем слово распространялось на всё новые и новые земли, лежащие к востоку от проливов, и прежнюю Азию стали именовать Малой Азией, чтобы отличить от большего, ставшего целым. Потом все земли, прилегающие с этой стороны к Европе, стали именовать Ближним Востоком, или Передней Азией (и в том, и в другом смысле подразумевая позицию по отношению к предполагаемому наблюдателю, европейскому учёному, солдату или торговцу). Ну а сама ты родилась на Дальнем Востоке – несложно догадаться, что имя те земли получили в той же логике: дальности по отношению к Европе, а между ними расположилась Средняя, или Центральная, Азия (в первом можно слышать даже далёкий отголосок Великого шёлкового пути, Самарканд и Бухара как середина пути между столицами Китая и берегами Средиземного моря – на это имя, впрочем, теперь принято обижаться и предпочитать именование «Центральная», что может тебе не без доли верности навеять предшествующие мечты, связанные с центром другой части света).
Гегель в своих лекциях по философии истории придумал яркий образ (он вообще умел и любил создавать образы и придумывать метафоры, не придавая им избыточной важности – как средство пояснения, но как, увы, нередко бывает, следом его принялись нередко вполне всерьёз критиковать, полагая как раз эти метафоры – сутью). Он говорил, что история движется вслед солнцу – начинаясь на востоке и медленно продвигаясь на запад, от Древнего Востока к современному ему западному миру, обращённому к Атлантике. Это красивый образ, представляющий всю историю как великое шествие, подобное оперной процессии, – и здесь я вполне всерьёз, ведь это шествие напоминает – должно показать – единство истории, общую историю человечества – как в опере хор символизирует народ.
Но Восток – именно потому, что он далёк и чужд «истории», которая нами переживается как «своя», – легко обращается в нечто целое, однородное, «примерно похожее». Весь этот длинный разговор и был к тому, что хотя такое видение и понятно по своему происхождению и устройству, но надлежит помнить, что мало что столь далеко от реальности, чем оно. Мир, суммарно обозначаемый как «древневосточный», представляет собой невероятное разнообразие – не только форм, но и сути (ведь форма адекватна сути, не скрывает, но выражает её). Как и сказал, это на деле не некий «мир», а множество миров, начиная с междуречья Хуанхэ и Янцзы, где начинается то, что мы знаем как Китай и что – к нашему удивлению – не даёт возможности обнаружить хоть сколько-то развитую мифологию: мы так привыкли, что история начинается (или утопает) в мифах, восходит к космогоническим сказаниям – но Китай сразу же напоминает нам, что все такие обобщения, построенные из знакомого и возведённые привычкой во всеобщность, рискованны (а европейцы потом, на основании отсутствия знакомой мифологической подпочвы, начнут говорить о Китае как о мире, лишённом воображения, творческой силы – заметь, как легко строить подобного рода рассуждения, на деле рассказывающие прежде всего о том, кто их создаёт). «Древний Восток» представляется миром великих деспотов – великих по крайней мере множеством подвластных им. Но в одной из первых известных нам человеческих культур, создавших города-цивилизации Мохенджо-Даро (или Хараппы – названной так по именам двух местечек, где были на исходе XIX века обнаружены руины городов) – мы не находим признаков царского главенства, столь привычно ожидаемой «восточной деспотии», как и главенства жрецов: эта культура была устроена несхоже ни с Египтом, ни с Междуречьем (а ты помнишь, сколь отличны они друг от друга – да и о Междуречье мы говорим как о едином в силу преемственности столь отличных на деле друг от друга обществ, как шумерское, аккадское, эламское, ассирийское и т.д.). Но долго говорить об этих мирах всё-таки я не буду – и потому, что сам знаю мало, и потому, что самый мой интерес сейчас, в этом разговоре, в другом – в рассказе о «нашей истории». Надобно лишь помнить, что «иное» – это сугубо негативная характеристика, нечто, что «не является “этим”», а «не быть “этим”» – значит быть каким-либо другим, каким же именно – каждый раз отдельный вопрос. И очень надеюсь, что со временем ты погрузишься хоть на краткое время в очарование и разнообразие тех древних миров, которые связаны с нашим, хоть часто мы и не помним об этом (но связь реальная, пусть и не ведома ни сознанию, ни подсознанию, остаётся реальной – ведь это «порядок вещей»).
9.VII.2026.
