В ночь на 16 сентября 1976 года в Ла-Плате начались похищения школьников, которых затем доставляли в тайные места заключения. Вооружённые люди врывались в дома и увозили подростков, связанных прежде всего с Союзом учащихся средних школ (UES). В ту ночь были схвачены 16-летняя Мария Клаудия Фальконе, 16-летний Франсиско Лопес Мунтанер, 17-летний Орасио Унгаро, 17-летний Клаудио де Ача, 18-летняя Мария Клара Чоччини и 18-летний Даниэль Расеро. На следующий день похищения продолжились – были задержаны 17-летние Эмильсе Молер и Патрисия Миранда. Пять дней спустя, 21 сентября, схватили Пабло Диаса. Ещё один участник этой истории, Густаво Калотти, был похищен несколькими днями раньше, 8 сентября.
Для самих подростков всё происходило как исчезновение из обычной жизни: ещё вечером они жили обычной жизнью, находились дома или у друзей, а затем оказывались в тайных тюрьмах, где их пытали и допрашивали. Эмильсе Молер рассказывала о жестоких избиениях и о том, как через несколько дней заключённых погрузили в грузовик, после чего часть её друзей вывели – и больше она их не видела. Пабло Диас позднее свидетельствовал о пытках, побоях и голоде. Четверо из десяти молодых людей пережили заключение, остальные шестеро считаются исчезнувшими; их останки до сих пор не найдены. Так история нескольких школьников превратилась в один из наиболее известных эпизодов репрессий аргентинской диктатуры.
Президент Аргентины (1976—1981) Хорхе Рафаэль Видела (в центре) посещает Национальный университет Ла-Платы по случаю 75-летия со дня его основания. Фото: National University of La PlataНазвание этой истории звучит почти безобидно. Карандаши, тетради, школьники, и рядом с этим другая цепочка – тайные тюрьмы, пытки и убийства. Незадолго до похищений эти подростки участвовали в ученическом движении и пытались вернуть льготный проезд для школьников. После отмены льготы в августе 1976 года за активистами начали следить, а в одном из полицейских документов они были обозначены как возможный «очаг подрывной деятельности».
Похищенных ребят объединяли юный возраст и – по крайней мере многих из них – трагическая смерть. В остальном их биографии были довольно разнообразными. Например, Орасио Унгаро происходил из коммунистической семьи, состоял в Коммунистическом союзе учащихся и вырос в бедных районах, а Мария Клара Чоччини училась в католической школе, занималась скаутской и приходской работой.
Необязательно разделять их политические, религиозные и любые другие убеждения, чтобы признать преступлением то, что с ними сделали, поскольку человеческое достоинство не является наградой за политическую благонадёжность и не исчезает вместе с несогласием с чьими-то взглядами. Можно считать ошибочными убеждения человека, не принимать его политический выбор и при этом понимать, что это не даёт никому права пытать и убивать его.
Часто насилие начинается не с физического действия, но ему часто предшествует изменение языка, когда конкретный человек превращается в представителя опасной группы, затем – в угрозу, а в конце концов его судьбу начинают рассматривать уже не как судьбу человека, а как решение некоторой политической задачи. Вот и в полицейских документах аргентинской полиции школьники появляются именно в таком обезличенном качестве – как потенциальный «подрывной очаг».
Поэтому память возвращает человеку имя и конкретность. Она вопиёт, что это был не «элемент», не «угроза», не статистическая единица, а Орасио, Мария Клара, Пабло и другие молодые люди со своими страхами и надеждами. В конце концов, со своей жизнью. После диктатуры Национальная комиссия по исчезновению людей CONADEP собирала свидетельства о тайных местах заключения, задержанных и пропавших без вести. Её доклад Nunca Más («Никогда больше») стал важной частью возвращения этой истории в публичную память.
Зал памяти в UTN Авельянеда, посвященный шести студентам, пропавшим без вести после похищения во время «Ночи карандашей». Фото: Sergio Moises Panei Pitrau / WikipediaВ этих двух словах сокрыто больше сложности, чем кажется, ведь «никогда больше» звучит как обещание, будто после признания преступления общество получает прививку, чтобы подобное не повторилось. Но история такой гарантии не даёт и дать не может. После первых процессов в Аргентине были приняты законы, ограничивавшие преследование виновных, последовали президентские помилования, а позднее эти решения были отменены и судебные процессы по преступлениям против человечности возобновились.
Конечно, к фразе «никогда больше» нельзя относиться как к заклинанию, защищающему будущее от прошлого. Скорее это про обязанность помнить достаточно хорошо и полно, чтобы распознавать путь, который однажды уже привёл к преступлению, и не вступить на него повторно, поэтому «никогда больше» можно понимать не как уверенность в собственной нравственной высоте, а как решение не считать нормальным то, о чём мы уже знаем, что оно разрушает человека.
Иногда призыв простить превращается в предложение поскорее перестать говорить о прошлом, но такое понимание слишком легко превращает прощение в беспамятство, что в свою очередь может оказаться продолжением несправедливости по отношению к тем, чей опыт ещё даже не был услышан.
Прощение не требует переписывать случившееся, не делает преступление менее аморальным и не запрещает обществу искать правду и добиваться ответственности. Его смысл в другом: человек не позволяет причинённому ему злу определять дальнейшую жизнь, не становится инструментом возмездия и тем самым оставляет место для милости. Личный путь человека к прощению и общественная необходимость установить обстоятельства преступления не обязаны совпадать по времени и форме.
Есть известная формула, связанная с памятью о погибших школьниках: Los lápices siguen escribiendo («Карандаши продолжают писать»). О чём это? О том, что после диктатуры их истории продолжили существовать в свидетельствах, документах, книгах и фильмах. В 1986 году вышел фильм «Ночь карандашей», основанный на историях реальных участников событий. Этот фильм стал частью коллективной памяти в том числе и потому, что значительная часть официальных документов была уничтожена.
Кадр из фильма «Ночь карандашей». Фото: Aries Cinematográfica ArgentinaПамять не может вернуть погибшим жизнь и не способна отменить совершённое насилие, но она может не позволить преступлению стать последним словом о человеке. Тот, кого хотели сделать безымянным исчезнувшим, снова получает имя, лицо и историю.
И это так по-божески и по-человечески, ведь в центре памяти каждого христианина находится распятый человек, и Церковь не считает, что путь к воскресению требует забыть крест. Напротив, память о страдании остаётся частью надежды, и тогда воскресение не делает распятие неважным и не превращает его в эпизод, о котором лучше не вспоминать.
Христианину не нужно выбирать между памятью и надеждой. Память нужна самой надежде, если надежда не хочет стать красивой абстракцией. А «никогда больше» становится чем-то большим, чем исторический лозунг, когда означает готовность помнить конкретных людей, сохранять правду о случившемся и не позволять собственным политическим или религиозным симпатиям определять, чья боль заслуживает внимания.
Память о «Ночи карандашей» нужна не для того, чтобы бесконечно возвращаться в 1976 год. Она нужна для того, чтобы люди, похищенные тогда, не исчезли второй раз. И, возможно, именно это сегодня продолжают писать их карандаши – не ответ на все вопросы прошлого, а призыв внимательно смотреть на человека.
И в таком случае «никогда больше» становится не обещанием, что история отныне будет иной, а обетом не возводить зло в норму.
