Так Столыпин балансировал на лезвии ножа с 1905-го по 1911 год. Но однажды на его пути встал террорист иного склада, который и поставил точку в непростой жизни министра.
Бесконечный ряд котлет
Дмитрий Богров относился к одному из самых опасных типов террористов – он потерял вкус к жизни. Точнее, этот «вкуса» вряд ли когда-то испытывал. Богров происходил из обеспеченной семьи, где любые его хотелки преподносились тут же на блюдечке с голубой каёмочкой. Ему не нужно было стараться, преодолевать препятствия, терпеть лишения. Он получил прекрасное образование, много читал, интересовался иностранными языками. Затем покинул родной Киев и попробовал свои силы на юридическом факультете Мюнхенского университета. Но там Богрову было скучно. И в 1906 году 23-летний парень вернулся в Киев. В то время по всей Российской империи дули сильные ветра идей анархизма. Не скрылся от них и Дмитрий. Поэтому уже в 1907 году его арестовали. Правда, быстро отпустили. По официальной версии, из-за отсутствия улик, подтверждавших его антиправительственную деятельность. На самом же деле Богрова завербовали в охранное отделение Киева. И он стал двойным агентом.
Вот только и это не привнесло в его жизнь эмоций. Богров просто числился и в охранке, и в среде анархистов, но толку от него было мало. В одном из посланий Дмитрий написал: «Нет никакого интереса в жизни. Ничего, кроме бесконечного ряда котлет, которые мне предстоит скушать в жизни. И то если моя практика это позволит. Тоскливо, скучно, а главное – одиноко». Эти упаднические настроения преследовали его и в Лейпциге, и в Париже. Анархист Иуда Гроссман-Рощин вспоминал: «Богров жил протестом против нудной обыденщины и никогда не был просто весёлым, радостным, упоённым борьбой и риском».
Дмитрий понимал, что с этим надо что-то делать, поэтому искал варианты. Однажды он сказал знакомым: «Я стал отчаянным неврастеником… В общем же, всё мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное, хотя и не цыганское это дело». Идея «выкинуть что-нибудь экстравагантное» прочно засела в его голове. На одном из собраний анархистов Богров даже заявил, что хочет совершить покушение на государя или какого-нибудь крупного чиновника.
В 1909 году Богров вновь вернулся в Киев, продолжив исполнять роль двойного агента. По воспоминаниям знакомых, он прекрасно умел лгать, примеряя на себя маски в зависимости от ситуации. И поэтому доверия к нему не было ни со стороны охранки, ни со стороны анархистов. Дмитрий словно находился между двух миров.
Трагедия в театре оперы
В сентябре (по новому стилю) 1911 года император Николай II со свитой и россыпью чиновников разного калибра прибыл в Киев на торжественное открытие памятника Александру II, приуроченное к 50-летию отмены крепостного права. Узнав об этом, Богров решил, что пришло время для чего-то экстравагантного. Сейчас уже невозможно сказать, кого в качестве жертвы выбрал анархист. Но ею стал именно Столыпин. Отправляясь на дело, Богров отправил послание родителям: «Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезапностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Последняя моя мечта была бы, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение как о человеке, может быть, и несчастном, но честном».
14 сентября (по новому стилю) в Киевском оперном театре шёл спектакль «Сказка о царе Салтане», посмотреть которую решил государь вместе с высокопоставленными чиновниками. Был там и Столыпин. Всё шло как обычно. Но среди зрителей находился и Богров. На спектакль он попал по пропуску, полученному от охранки. И во время антракта анархист осуществил свой план.
Киевский генерал-губернатор Алексей Гирс вспоминал: «При самом начале второго акта <…> я медленно прошёл по левому проходу к своему креслу, смотря на стоявшую передо мной фигуру П.А. Столыпина. Я был на линии 6-го или 7-го ряда, когда меня опередил высокий человек в штатском фраке. На линии второго ряда он внезапно остановился. В то же время в его протянутой руке блеснул револьвер, и я услышал два коротких сухих выстрела, последовавших один за другим. В театре громко говорили, и выстрел слыхали немногие, но когда в зале раздались крики, все взоры устремились на П.А. Столыпина, и на несколько секунд всё замолкло. П.А. как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны, под грудной клеткой, уже заливался кровью».
Началась паника. Зрители пытались понять, что же произошло. Софья Тютчева, придворная фрейлина и воспитательница дочерей Николая II, вспоминала: «Раздался какой-то треск (как мне показалось) и крик в оркестре. Я вскочила и бросилась в царскую ложу. “Что случилось?” – взволнованно говорили великие княжны. “Какая-то ложа обрушилась”, – предположила Ольга Николаевна. “Сверху упал бинокль”, – сказал вошедший флигель-адъютант Александр Александрович Дрентельн. Но на это возразила Татьяна Николаевна: “А почему же Пётр Аркадьевич в крови?”. В зале поднялся шум, крики, требования гимна. Государь вышел из аванложи, девочки старались его удержать, я тоже сказала: “Подождите, ваше величество”. Он мне ответил: “Софья Ивановна, я знаю, что я делаю”. Он подошёл к барьеру ложи. Его появление было встречено криками “ура” и пением гимна. В это время вошёл Фредерике и сказал по-французски государю: “Государь, Пётр Аркадьевич просил вам передать, что счастлив умереть за ваше величество”».
Анархиста схватили. Следствие по делу завершилось очень быстро. Богрова приговорили к смертной казни и повесили. Ни одна из террористических организаций не взяла на себя ответственность за покушение на Столыпина. А Пётр Аркадьевич умер 18 сентября 1911 года. Похоронили его в Киево-Печерской лавре. Это была воля министра похоронить там, где он погибнет. Иллюзий насчёт смерти Столыпин не питал.
Поскольку следствие оказалось поспешным и скомканным, то появилось множество версий, касавшихся мотивов преступления. Например, тот же Гроссман-Рощин утверждал: «Был ли Дмитрий Богров романтиком? Нет. В нём жило что-то трезвенное, деляческое, запылённо-будничное, как вывеска бакалейной лавочки… Я очень легко представляю Богрова подрядчиком по починке больничных крыш, неплохим коммивояжёром шпагатной фабрики… И он бы серо и нудно делал нудное дело. Но точно так же представляю себе и такой финал: в местной газете, в отделе происшествий, появляется петитом набранная заметка: “В гостинице “Мадрид” покончил самоубийством коммивояжёр шпагатной фабрики Д. Богров. Причины самоубийства не выяснены”».
Анархист Пётр Лятковский считал так: «Он не хотел быть мелкой сошкой, чернорабочим от революции, а стремился лишь к совершению чего-либо грандиозного, из чувства тщеславия».
По поводу Богрова высказалась даже парижская газета «Будущее». Там была представлена своя версия: «Д. Богров побежал не сразу после выстрела, а как бы дожидался чего-то и побежал лишь после некоторой паузы, которая и сгубила его. Теперь непонятная пауза объяснилась. Оказывается, что ему было обещано, что в момент выстрела электричество в театре внезапно и нечаянно потухнет, чтобы он мог, пользуясь темнотою, броситься незаметно в известный оставленный без охраны проход, в конце которого были припасены для него военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведёнными парами».
Была и другая версия, гласившая, что Богров, несмотря на его попытки запутать следствие, действовал в одиночку. А реализовать замысел у него получилось исключительно благодаря халатности охранки, которая выдала ему билет на спектакль. На это косвенно указывает тот факт, что Богрова повесили уже 25 сентября, словно кто-то старался как можно быстрее замести следы. А вот расследование в отношении лиц, причастных к покушению, растянулось на годы. Но тоже закончилось ничем. Более того, Николай II даже сократил с 16 до 4 месяцев срок заключения для начальника Киевского охранного отделения Николая Кулебяко.
А в истории нашей страны Пётр Аркадьевич остался одним из самых известных и влиятельных политических деятелей, который действительно, без всяких «но», любил свою Родину и пытался спасти её от надвигавшегося краха. Кто знает, сработай тогда охранка более профессионально, возможно, судьба Российской империи двинулась бы по иному пути.
