×

«Что делаешь, делай скорее»: как полюбить уничтожение памяти

Преподавание истории в школе не может внушать радости. Однако наш постоянный автор Алексей Любжин предлагает провокационную мысль: вдруг это блаженное невежество и есть выход?..    
+

Тема истории как школьного предмета имеет и другой аспект, оставленный нами в прошлый раз в стороне. Нетрудно видеть, что от неё ждут воспитательного эффекта: школьная история должна содействовать национальному сплочению и быть проводником общих ценностей. Что ж, вполне естественная точка зрения; но осуществление этой идеи наталкивается на сложности – как общего порядка, так и специфические для нашей жизни. Начнём с первых.

Здесь можно было бы много морализировать. В лекциях о культурном значении античности (это, на мой взгляд, одна из лучших в России книг по школьному делу, – второй том собрания «Из жизни идей» под заглавием «Древний мир и мы») выдающийся филолог Ф.Ф. Зелинский настаивает на двойном значении исторической истины: «первое: „пусть твои слова соответствуют твоему суждению“, то есть „не лги“; второе: „пусть твоё суждение соответствует действительности“, то есть „не заблуждайся“». Он ссылается на Цицерона: «история не должна осмеливаться в чём-либо лгать, и история не должна не осмеливаться произнести какую-либо правду». Античность он рассматривал как «семя исторической правдивости» (проявляется это, в частности, и в том, что древнюю историю «с испанской точки зрения не напишешь»). Нарушение интеллектуальной честности и «двойные стандарты» он обозначал как «готтентотизм»: «если мой сосед уведёт у меня мою жену, то это зло, а если я уведу у него его жену, то это добро». Заключает он так: «Нет; если бы дело зависело от меня, я, как выросший на античности человек, сказал бы скромно, но решительно: „преподавание истории должно насаждать дух правдивости и справедливости“ – а затем… поставил бы точку».

Я не сказал бы, что это во всех отношениях неуязвимая точка зрения. Ещё Н.Я. Данилевский где-то заметил (пересказываю своими словами), что государства не обладают бессмертной душой, представляя собой явления временные, а потому к ним не применимы напрямую нормы человеческой морали. Да и вообще самостоятельной выработкой мировоззрения занимается от силы пять процентов детей, а остальные будут впитывать внушения (откуда эти внушения будут исходить и каков характер их впитывания – вопрос другой, сейчас мы затрагивать его не будем). Но так или иначе «интеллектуальный» аспект преподавания школьной истории входит в конфликт с «патриотическим»: обычно ребёнок не готов довольствоваться тем, что «наши всегда правы», и хочет, чтобы мы были правы на самом деле. А своих скелетов в шкафу довольно у всех: любую историю не так уж трудно представить так, что покажется, будто в ней орудовали одни негодяи.

Некоторые вполне достойные фигуры вызывали неприязнь лишь потому, что на их долю выпадало слишком много славы

На это накладывается ряд психологических комплексов: я не раз сталкивался с тем, что некоторые вполне достойные фигуры вызывали неприязнь лишь потому, что на их долю выпадало слишком много славы – в основном за счёт их менее удачливых, но не менее достойных соперников. И это тоже своеобразное преломление чувства справедливости. А при этом – если первое из цицероновских требований можно (ну почти) выполнить, то второе невыполнимо в принципе: «всю» истину не изложишь в школе по соображениям объёма, и весьма велик соблазн отформатировать то, что не входит в курс, в свою пользу… А кроме того, эмоциональная реакция на события исходит из современных представлений о морали, но вменять в обязанность нашим предкам придерживаться их было бы столь же странно, как требовать от нас, чтобы мы руководствовались принципами нравственности, какой она будет через тысячу лет (если, конечно, тогда ещё будут люди и у них будет какая-то нравственность).

Когда Алексей Михайлович вводил в Соборное уложение костёр как наказание за богохульство («Будет кто иноверцы, какия ни буди веры, или и Руской человек, возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рождшую Его пречистую Владычицу нашу Богородицу и приснодеву Марию, или на честный Крест, или на святых Его угодников: и про то сыскивати накрепко. Да будет сыщется про то допряма; и того богохульника обличив казнити, сжечь»), это было не из-за его жестокости, и его в ней никто не упрекает, и для того не было бы никаких оснований: мы имеем дело с правосознанием эпохи. С другой стороны, думаю, что самые жестокие христиане сегодня не пожелали бы увидеть «Пусси Райот» на костре (серьёзно и молча не пожелали бы, говорить-то можно что угодно). Потому, пока перед нами не встанет какая-нибудь задача в духе создания такого нарратива о «Непобедимой Армаде», который был бы приемлем как для английских, так и для испанских детей, мы можем ожидать, что неполнота исторического курса обернётся его односторонностью. И это вполне естественно. В обычных условиях можно сделать так, что как истина, так и патриотическая гордость будут уязвлены в допустимых пределах, что позволит им мирно сосуществовать друг с другом.

 Медиапроект s-t-o-l.com

Картина «Сожжение протопопа Аввакума», художник П. Е. Мясоедов, 1897 год. Фото: wikimedia.org

Победить нельзя

Но наши условия не вписываются в рамки обычных: мы пережили революцию и гражданскую войну. Такие вещи даром не проходят: даже и в благополучной Америке гноятся раны полуторавековой давности. Повезло англичанам: их революции и гражданские войны отгремели давно и приводили только к переменам династий. Меньше повезло французам: они перепробовали несколько республик, на время восстановили две династии и в конечном итоге только через полтораста лет после своей революции (которая, кстати, не привела к гражданской войне) обрели прочный режим на основе национального согласия. Чем аукнется первая половина XX века Германии – нам ещё предстоит увидеть. И уж подавно было бы наивно ожидать, чтобы наша революция и гражданская война (изменившие лицо страны намного более радикально, чем все вышеупомянутые события), остались без долговременных и болезненных последствий.

Предположим, что мы желаем, чтобы история служила национальному согласию. Как нам в таком случае поступить, как её преподавать?

Сначала поделюсь некоторыми воспоминаниями. Периодически рупор нашего внешнеполитического ведомства обличает западных лидеров в плохом знании истории. Это несправедливо: для нее Вторая Мировая война –  центральное событие мировой истории, а Великая Отечественная война – главная часть Второй мировой, но это не так даже для американцев с их не очень богатой историей, и подавно не так для англичан и французов, которым и без того есть что вспомнить. Исходить из того, что чужие будут руководствоваться твоими схемами и представлениями, – наивно. Но самую простодушную наивность проявили бывшие министры культуры и просвещения: они в прямом эфире, на всю страну, обменивались мыслями, как хорошо воспитывать юношество на мифах, и министр культуры добавил уже от себя – с не менее наивным простодушием – чтоон считает критериями истины. Безусловно, как справедливо отмечал С.В. Волков, представления массы об истории могут быть только поверхностными, но мы и ведём речь об интересующемся меньшинстве: в любом деле горсть активных и определившихся значит больше, чем аморфная масса, которая пойдёт – не куда угодно, конечно, но в большинстве случаев пойдёт – за победителем.

Любой, кто изучает историю России и СССР с хоть каким-нибудь сознанием и интересом, не может не заметить противоположности ценностей старой России и СССР

И наша ситуация истории как предмета преподавания осложнена двумя факторами: с одной стороны, холодной гражданской войной, с другой – «темнотой» советской истории (искажает свою любая страна и любая эпоха, но масштабы искажений могут быть очень разными). Перед лицом революции и гражданской войны любой, кто изучает историю России и СССР с хоть каким-нибудь сознанием и интересом, не может не оценить пропасть между двумя эпохами, не может не заметить противоположности ценностей старой России и СССР, неизбежно встаёт перед выбором и вынужден самоопределиться: на какой он стороне.

Таков механизм подпитывания в этой внутренней войне. Победить в ней нельзя: если, условно говоря, верх одержат белые, среди их потомков найдутся поборники социальной справедливости во что бы то ни стало и займут красную сторону. Если победят красные, уже в их среде появятся те, для кого практика СССР будет слишком отвратительна. Побеждённая сторона будет самозарождаться и набирать силы. Но можно ли избежать этого выбора? При том что у красной стороны объективно безнадежное положение: чтобы принять её концепцию советской истории, нужно уметь верить в чудеса (такие, как стахановские проценты роста производительности труда, или индустриализация своими силами, или ликвидация неграмотности в стране с на три пятых истреблённым образованным сословием) или закрывать глаза на совсем уж кричащие противоречия (нечеловеческую лютость довоенного режима объясняют подготовкой к войне, а поражения 1941 года – неготовностью к войне). И потому красным, чтобы не утратить смысл собственного существования, приходится громоздить ложь на ложь о старой России, представляя её как земной ад…

Обнулить прошлое?

Но наш предмет – не слабости и сильные стороны той или иной позиции (сами по себе предшествующие наблюдения будут важны для нас не сами по себе, а как некоторый фон для дальнейшего разговора). Строго говоря, возможностей две. Одна из них заключается в том, чтобы принять и то и другое, вторая – отвергнуть и то и другое. Эти концепции вполне представлены на нашем идеологическом поле. Первая – официальная, «единство нашей истории»; и у неё, кажется, был вполне искренний приверженец – бывший министр культуры, о котором шла речь. Однако можно видеть, что в общем и целом это концепция неискренняя: в содержании исторических учебников, как отмечает С.И. Волков, любое из десятилетий СССР оказывается важнее любого из столетий прежней России, публика наблюдает, насколько отличается реакция на разрушение дореволюционного храма Александра Невского в Ташкенте и перенесение памятника советским воинам в Таллине.

Наследие старой России нынешним властям не дорого, и относятся они к нему так же, как и советские, утилитарно-пренебрежительно

Очевидно, что наследие старой России нынешним властям не дорого, и относятся они к нему так же, как и советские, утилитарно-пренебрежительно. При этом цветущий период – империя – пользуется наименьшим расположением, а истоков ищут, если уж приходится их искать, в домосковской и московской архаике (что имеет свои основания, поскольку отчастиреволюция – бунт москвича против петербуржца, о чём проницательно писал, в частности, Г. Федотов. Когда в Орле поставили памятник Ивану Грозному, было очевидно, что это сделано не за основание города и не за то, что Иван не убивал своего сына; этим памятником хотели сказать нечто важное о себе. Так что концепция «единства нашей истории», как (и на каком фоне) она осуществляется, вносит вклад лишь в восстановление советской культуры лицемерия (мы несёмся туда на всех парах и, вероятно, повторим и результат).

 Медиапроект s-t-o-l.com

Посетители исторического парка «Россия — Моя история» в Москве. Фото: facebook.com/myhistorypark.ru

Но можно ли представить себе такой подход в честном виде, с искренним убеждением? Да, но это чревато определёнными последствиями. Представления об истине, добре и красоте у старой России и СССР настолько различные, что совместить их на одной стороне чревато расколом сознания, более сильным, чем это рекомендуется для здравого состояния ума. Нужно изобрести сверхценность, которая поглотит эти столь противоположные миры. Очень своеобразна религия, которая отважилась бы на такое. Главный кандидат на сверхценность – государство, идея государственности как таковая, но и она при ближайшем рассмотрении не работает: СССР был квазигосударством, к территории достаточно безразличным. К реальным ценностям той или другой стороны приходится быть безразличным (чего-чего, а стремления построить коммунизм в официальной идеологии нет, и от СССР она тоже берёт скорлупу без ядра, сама не замечая этого), но внутренний разлад в агрессивной среде тоже не может не остаться без тяжёлых последствий. Приходится нервничать, идти на всё новые запреты, ограничивать доступ к информации; но это тупиковый путь; запрет в глазах свидетеля – следствие того, что запрещающий сам осознает свою позицию как провальную в свободной дискуссии (Америки мы не открываем). И повторим: при достаточно серьёзном давлении ничего, кроме лицемерия в советском вкусе, отсюда не вырастет.

Второй путь – отвергнуть и то, и другое. В идеологическом поле эта позиция тоже представлена, и, как мне кажется, знаменитые и возмутившие многих слова Д.А. Медведева о том, что нашему государству двадцать лет, содержали этот обертон: прекратите уже гражданскую войну! При Ельцине отрицательное отношение и к старой России, и к СССР было официальной идеологической позицией (она не была принята большинством населения – и, как мне кажется, не только потому, что сами реформы Ельцина воспринимались как неудачные, что окрашивало прошлое в тёплые тона). Эта позиция – единственная, за которой большинство населения не пойдёт: она годится для высоколобых интеллектуалов, но масса населения нигилистическими ценностями жить не может.

Таким образом, для прекращения гражданской войны, если мы не хотим ждать триста лет, у нас остаётся один путь – не принять, не отвергнуть, а обнулить прошлое. Когда для молодого поколения события полувековой давности будут происходить с участием грифонов и назгулов, почва для неё уйдёт навсегда. Разумеется, за всё надо платить: арсеналом старых ценностей пользоваться будет невозможно. Но нельзя исключать, что эта цена не окажется чрезмерной; и тогда к школе, которая пестует историческое невежество любовно и в расцвете мастерства, следует обратить старый призыв: «Что делаешь, делай скорее».

Включить уведомления    Да Нет