Самое бесправное существо на земле

– В детстве-то вы хотели быть клоуном?

Татьяна: Нет, я, наверное, не хотела в детстве быть клоуном, не могу сказать, что я люблю цирк. Со своим внутренним клоуном, когда получается открыть в себе заново ребёнка, я познакомилась, будучи совсем взрослой. И это очень здорово, потому что я думаю, что эта часть меня всегда во мне была, и в каждом взрослом это есть. Эта способность быть непосредственной, игривой, прощающей себе и другим любые ошибки и умеющей превратить их в находки. Это открытие важно не только для похода к детям, но и для себя самой. 

Ден: Я тоже клоунов не любил. Мне до сих пор цирковые клоуны не нравятся. Ещё с детства клоунское действие казалось мне чем-то таким на надрыве, почти издевательством и над моим мироощущением, и над его собственным. Он навязывается, чтобы я веселился. Не знаю, планировала это Таня или так просто получилось в 2020 году, что это будет связано ещё и с нашим плейбэком, но и там, и там есть элементы, которые их роднят. Для меня больничная клоунада сложнее социальной, аккуратнее, она не принуждает клоуна быть смешным. Если у твоего клоуна сегодня грустное настроение – значит, будет грустный клоун, и он будет грустно сейчас клоунадить. Это не означает, что все тоже должны загрустить. И в грусти, и в веселье нужно быть очень внимательным к окружению, к тем, к кому пришёл, – к ребёнку, к взрослым, потому что мы не только для детей работаем, но ещё и для персонала, который мы пытаемся подключать к игре. Но мы смотрим, как люди на это реагируют. Если человек не хочет – мы не навязываемся. 

Как раз это внимание к свободе позволило мне понять, что клоунада – нужная вещь, но именно вот такая клоунада, потому что она лёгкая, она открывает больше любви к жизни. Даже если человек с клоуном грустит – всё равно ему становится лучше оттого, что его и в грусти поддерживают. 

Перед тем как первый раз выйти в больницу, мы сперва, как говорится, репетировали «на кошках». Выходили на улицы и просто учились держать контакт с людьми – такое у нас было задание от Андрея, нашего учителя. Только потом мы пошли в больницу, и тот наш первый приход я помню очень сильно, потому что был большой сердечный всплеск от того, что мы там нужны. Всё об этом говорило: как реагировали дети, как хорошо они удивлялись, как радовались. У нас очень много фотографий с этого дня осталось. И до сих пор есть дети, которые его помнят. 

– Когда я подумал о больничной клоунаде, то мне пришло такое «футбольное» сравнение: это будто игра всё время в штрафной площадке. В цирке зрители высоко и далеко, а здесь вплотную. Насколько схожа работа циркового клоуна и больничного? 

Татьяна: Общее – только красный нос, если честно. Мне кажется, это абсолютно две разные вселенные – цирковой клоун и клоун больничный. Возможно, когда доходишь до самой вершины мастерства, то где-то уже смыкается цирковая клоунада с больничной. Это очень верное сравнение про постоянную игру в штрафной площадке. При этом мы должны ещё помнить, что мы в больнице, почти как парамедики, люди медицинской сопровождающей специальности: после каждой палаты не забыть обработать руки спиртом; не забыть, что за дети с нами, ведь кому-то нельзя прыгать, кому-то нельзя пробежаться, кого-то нельзя и за руку взять, даже если он хочет этого телесного контакта, потому что при некоторых заболеваниях крови у него на руке могут остаться следы. И при этом клоун должен быть готов играть в любую игру, предложенную ребёнком, и из него не должны вылезать повадки взрослого и медицинские «следы», всегда заметные больничному ребёнку. У нас есть все эти серьёзные рамки. Но при этом должны быть настроены такие усики, антенны, способные уловить желание ребёнка, поймать через его поведение, выражение лица то внутреннее движение, на которое надо ответить, чтобы получился контакт, родилось общение. Важно, что ты привнесёшь в это общение. Дети же и на анимацию охотно реагируют, и я ничего не имею против анимации, но больничные клоуны – это другое. Круто, если игра родилась в каком-то сотворчестве с ребёнком. Это качественно другие эмоции. Энергия, которую дети получают в сотворчестве с клоуном при поддержке клоуном любой детской игры, делает эту игру важной. Это то, что ребёнок не получит больше ни от кого. Мама может прийти поиграть в настолку, аниматоры могут его позабавить и даже попускать какие-нибудь воздушные шары, но создать игру из ничего можно только с клоуном. Прямо как в фильме «Целитель Адамс», когда он просто отрезал кусочек этой резиновой… Как она называется? Ден, скажи, а то я не помню.

Фото: vk.com/don.nosiki

Ден: Из медицинской груши…

Татьяна: Я вспоминаю такой случай, когда мы не смогли зайти в палату, потому что маленький двухлетний мальчик там лежал с бабушкой, которая сказала, что он боится клоунов. Как только мы постучали, приоткрыли дверь, мальчик заплакал, и мы начали играть. Призакрыли дверь, опять приоткрыли. Он уже перестал плакать, начал возмущённо смотреть. Мы извинились, закрыли, постучали, приоткрыли. И так играли с этой дверью, пока он не начал хохотать и не позвал нас скорей зайти к нему. У нас раза два или три повторялись ситуации, когда дети, которые боятся клоунов, за один визит меняли своё представление о нас. 

– Мне понравилось, как кто-то из вас сказал при нашей первой встрече в Донецке, что больничный клоун – самое бесправное существо на земле.

Ден: Да-да! Когда клоун заходит, он спрашивает разрешение. Ребёнок может отказаться. И если он говорит: «Нет, заходить нельзя», – значит, мы работаем от двери в палату – мы там существуем. Если у нас что-то получается, какая-то игра, мы развиваем это вместе с ним. Главный момент – это первый контакт с ребёнком, когда впервые удаётся посмотреть глаза в глаза. Этот контакт должен быть искренний, без каких бы то ни было статусов: «взрослый», «ребёнок», «большой», «маленький». Нет, это не ребёнок. Он человек – и ты человек. Нельзя работать с ребёнком от «я ему сочувствую», «хочу ему сделать лучше». Ты просто должен быть открытым, искренним и быть здесь и сейчас. Так и с медперсоналом. Это очень просто звучит, но сложно всё время себя в таком тонусе держать. И нельзя сильно долго клоунадить.

Татьяна: Недавно клоуны зашли к медсестре и начали играть, подсказывая ей, что и как делать. Медсестра подхватила, взяла стойку для капельницы и пошла в палату, клоуны за ней. Заходят, а там молодая семнадцатилетняя девушка, которая очень боялась, когда толстую иглу от капельницы вводят в вену. И мы начали рассказывать, что сейчас, чтобы не бояться, ей надо закрыть глаза. Ей, и нам, и медсестре тоже. Сейчас самый страшный момент – надо всем-всем закрыть глаза. И вот уже хохотала девочка, медсестра смеялась и говорила, что трудно ставить капельницу, когда и она, и пациент хохочут с закрытыми глазами. Когда девушка прокапалась, то принесла нам по яблоку и по конфете, сказала, что ещё никогда ей так незаметно не ставили капельниц. И просила нас не уходить. 

Такие игры возникают на ровном месте – из ничего. Это вселенная, рождающаяся на наших глазах через готовность откликнуться, войти в состояние другого. Мы его ищем, ловим.

– Помните ваш первый выход? Боязно? На улицах я нередко приставал к незнакомым людям – я же журналист. Но подойти с репризой к смертельно больному ребёнку…

Татьяна: Мне кажется, так и было со мной. Это, наверное, не испуг, но очень-очень сильное волнение и… Сумасшедшее удовольствие и наслаждение после выхода! Помню, после первого раза я была выжата, как лимон.

Фото: Татьяна Носач

Мы заходили в онкогематологию с помощью общественной организации, которая там работала, – они нам помогли познакомиться с персоналом. Потом нам пришлось рассказывать администрации больницы про клоунаду, что это и как, потому что мы были первые в Донецке, кто это делал.

Сейчас у нас в онкогематологии от 3 до 7 пациентов за один раз, потому что немного детей лежит в отделении одновременно. А когда мы пришли впервые, их было больше десяти. То, как они нас встретили, было похоже на долгожданный ливень. Дети в пустыне дождались дождя. Мы не могли уйти. Это был первый выход, мы были совсем неопытные, а они нас просто облепили и не отпускали. У нас не было понимания, как вообще это делать, как клоун должен уходить. Не помню, сколько времени мы пробыли, у нас была полная растерянность, мы не понимали, как мы сейчас сможем покинуть это отделение, потому что и дети с нас пытались взять обещание, что мы придём, что будем приходить каждый день. Мы, наверное, столкнулись сразу со всеми моментами, с которыми может столкнуться клоун-новичок, не понимающий, как работать. Но самое первое, что мы поняли, – это то, что мы оказались очень нужны: дети нас готовы были задушить в объятиях любви. 

Это не то же, что прийти и с ними играть как волонтёры: «Вот вам листочки, вы порисуйте, солнышко должно быть красненькое, синеньким оно не может быть». Клоун же – это такое существо, с которым можно по-настоящему подурачиться даже в больнице. В первый раз у нас всё равно был «синдром самозванца» – как и что делать не очень понимаем, спросить не у кого, наши мастера только в онлайн-доступе. Мы приходим, а дети – кто-то после химии с утратой волос, у кого-то сильно опухшее лицо из-за гормонов. Мы увидели собранных в одном месте детей, которые даже внешне очень сильно отличаются от других людей. Кто-то в очень грустном настроении, потому что уже по возрасту понимает, где находится, как долго ещё здесь будет, чем всё может закончиться, и ему не хватает сил и ресурсов принимать эту болезнь. А нам нужно было не соединиться с больным человеком, а постараться остаться клоуном – существом, которое не оценивает состояние детей, не думает сейчас об этом, а играет с ними. В данный момент мы здесь, мы живы – значит, мы просто сейчас радуемся жизни. Я очень хорошо помню первый визит – это был вызов. 

– Вот вы зашли – и что?

Ден: Первое, что я помню: мы заходим и пытаемся объяснить на словах, непонятных для персонала, что это такое – больничная клоунада, куда мы и зачем. Мы переоделись в коридоре, кажется… Я не помню… 

Фото: Татьяна Носач

Татьяна: Нет, нас отправили переодеваться в туалет. Ещё и предупредили, чтобы мы туалетом не пользовались. Это сразу в нас разбудило клоунскую энергию, потому что по-другому воспринимать такие условия было невозможно. Взрослым людям сложно реагировать на такие вещи – не обижаться, не расстраиваться, не сердиться. Внутренний клоун быстро понял: «Что принёс, то унесу домой, не оставлю вам в отделении никаких анализов». Так мы сразу начали с этим играть, шутить, и это очень всем помогло. Я помню санитарок, которые ожидали руки в боки: не дай Бог вы тут ещё и туалетом воспользуетесь… Мы сразу растопили их лёд этой игрой и сами взбодрились от того, что начали играть до того, как увидели детей. 

Ден: А потом мы выходим – и я помню всплеск энергии, внимания и целый каскад моментов, которые клоун должен ловить и брать в игру. Едва ребёнок что-то предлагает – ты должен уметь брать это в эту игру. Я помню очень много этих сигналов, и нас как волной накрыла энергия игры. Потом я как будто просыпаюсь уже после всей клоунады очень уставший. После каждой клоунады силы быстро уходят, и я очень крепко сплю, но тогда я как будто море переплыл.

– А самые первые ваши действия вы помните?

Ден: Когда выходишь, ты должен представиться. Имя моего клоуна – Дурнок, очень интеллигентное. Они, конечно: «Что это за имя такое?».

Татьяна: Да, он у нас действительно самый интеллигентный – такой профессор. А у меня имя Бяка. Мы не придумывали имена. Наши мастера устроили такой ритуал рождения клоунского имени – какое имя из кого выскочит. У нас такие вот странные имена родились. Первую игру я не помню, но когда опомнилась, вижу, что на Дурноке уже висят два мальчика сверху. Человек во мне проснулся, и я думаю: «Наверное, так не должно быть». Но я усыпила этого человека и продолжила играть с детьми. 

Ден: Я высокий, и они меня руками вот так хватают…

Татьяна: Высокий мужчина в доступе… Ну вы же понимаете: в любой больнице врачи – люди почти недоступные, медсёстры доступны больше, санитарки самые доступные для общения, но это практически всегда женщины. Мальчики на нём просто повисли сверху, это было так забавно.

Ден: Шляпа, шляпа летала. Я помню, такая игра была…

– Вы были вдвоём?

Татьяна: Нет, нас было четверо в первый раз. Нас, наверное, посетил какой-то клоунский бог – удача благоволит нам после того начинания. Первый раз нас было четверо, один из нас – музыкант. Первый выход – это разведка боем, мы пришли налегке, без музыкальных инструментов, без ничего. И тут выяснилось, что у одной девочки есть укулеле, и такой у неё был вид несчастный, потому что она просила, чтобы ей подарили укулеле, но когда укулеле оказалось у неё в руках, она не знала, что с ней делать. И наш музыкант начал как клоун учить её играть на укулеле, и мы с детьми вокруг них танцевали. Это было как свадьба у Кустурицы – действо сплошного веселья, перетекающего из одного в другое. Может быть, оно было в целом совершенно неправильное по каким-то канонам нашей работы – потом мы это всё разбирали, думали – но зато в этом было и сплошное счастье. Знаете, как в «Гарри Поттере» очищенная во флакончике удача – так у нас было очищенное во флакончике счастье. И у нас, и у детей.

Ден: Тогда мы поняли ещё одно важное правило в больничной клоунаде: клоунада не является целью, мы не шоу, которое собирает и развлекает людей. Так вышло, что мы неожиданно с первого раза поняли: клоуны существуют! Но мы приходим и существуем вместе с теми, к кому мы приходим. Это одно из ключевых отличий между цирковой и нашей клоунадой. Мы не концерт, на который нужно приводить или сгонять. Если не хочешь – не хочешь. Можно отказаться, это нормально. И наша первая задача – объяснить это работникам.

Татьяна: Идеально, когда нам разрешают ходить по палатам или взаимодействовать с детьми, персоналом и родителями в коридоре. Нам важнее всего начать взаимодействовать сразу в той среде, где мы встретили человека. Если ребёнка приглашают в игровую комнату, чтобы он там поиграл с клоунами, – это уже немножко другое, тут и другие какие-то ожидания. Но мы и так делаем. Где и как получается дотянуться до ребёнка – так мы и достаём. Бывает моменты, когда нам говорят: «Нет, сейчас нельзя по палатам». И тогда или мы работаем от двери палаты, или дети, которые могут, выходят к нам в коридор или в игровую.

Ден: Или от двери со стеклом, за которым нас видно.

– У вас до прихода в больницу есть какие-то заготовленные номера или это сплошная импровизация?

Татьяна: У нас были какие-то заготовки, но, мне кажется, мы только в прошлый раз начали их применять. Мы подобрали себе такие нежные музыкальные инструменты, которые можно использовать прямо в больнице, и сделали пока несколько музыкальных номеров к Новому году. Думаем, что расширим этот список. Я, например, училась жонглировать, хотя для клоуна даже более интересно, когда он рассказывает, что сейчас он покажет всем, как надо жонглировать, и сам не справляется с задачей. 

Есть какие-то «костыли», которые нам помогают выйти из трудной ситуации, когда сложно взаимодействовать. В этот понедельник у нас был мальчик пяти лет, который ни разу не видел клоунов, он очень удивился. Хоть наша маска маленькая – только красный нос, но и она удивляет, потому что люди с такими красными носами встречаются нечасто на улице. У нас есть такие маленькие платочки из органзы, которые очень нравятся маленьким деткам. Ими можно как-то играть, жонглировать, можно сделать прекрасный фокус. Например, сказать: «Хотите, чтобы Дурнок сейчас исчез?!». А тут Дурнок раз – и убегает. Вот такой фокус. Конечно, дети привыкли, что взрослые не признаются в своих ошибках, а клоун – это единственный человек в их жизни.  Видно же по размеру, что мы взрослые…

Ден: И мы радуемся ошибкам.

Татьяна: Мы празднуем свои ошибки и не стесняемся их ни секунды. Мы можем прийти к ребёнку, который нас уже видел, а мы… не помним, как его зовут. И мы спокойно знакомимся с этим ребёнком ещё раз, потому что – ну блин, ну клоун, ну такое существо. Сегодня здесь, завтра там, ничего не помню, в одно ухо влетело, в другое вылетело, давай знакомиться заново. Вдруг ты сейчас уже не Маша, как раньше, вдруг вообще теперь ты Соня. Для детей и подростков это очень классный способ увидеть стратегию, как можно признавать свои ошибки, не бояться их. Живя в таком далеко не безупречном мире, хорошо иногда встретить клоуна.

– Вы оба занимаетесь ещё и плейбэк-театром. Как пересекаются в вас эти пути плейбэка и больничной клоунады? Чего в них больше: общего или взаимодополняющего?

Ден: Первое – это внимание к эмоциям другого человека, эмпатия, прислушивание. Ты должен быть как ребёнок, как ниточка, которая связана с другим человеком, которая улавливает все его волны. Вы можете жить с ним в очень разных атмосферах. И сначала ты должен понять, что с ним происходит сейчас, как с ним быть рядом, что можно сказать. Учишься глазами держать контакт. Это всё есть и в плейбэке, и в больничной клоунаде. Ещё важное правило: если ты «нашёл игру» в больничной клоунаде, её развиваешь-развиваешь, то нужно чутко прислушиваться к тому, когда игра затухает, и в этот момент нужно уметь закончить. Так и с плейбэком. Когда мы импровизируем, возвращаем историю рассказчика и чувствуем, что вот-вот сейчас самый пик этой истории, сейчас финал – дальше мы не идём, иначе упадёт энергия игры. Нельзя дожидаться момента, когда игра себя уже изжила. Не нужно себя тянуть, пытаться сделать, чтобы было ещё веселее. Нужно прислушаться к моменту и довериться. Это самое главное и в плейбэке, и в больничной клоунаде – доверять. Доверять игре, партнёру, доверять ребёнку, доверять другому человеку. 

Татьяна: Очень важно партнёрство, и Ден это сказал. Когда мы приходим в больницу, то разбиваемся на пары. У каждого клоуна есть партнёр, и постоянная поддержка партнёра принципиальна. Любая больница – это всё-таки место непредсказуемое. Мы настраиваемся быть готовыми ко всему, но может случиться так, что кто-то будет сильнее нас и нас выбьет пусть и на несколько секунд. Надо будет постараться сразу взять себя в руки и помочь партнёру. Надо уметь удерживать общее пространство с партнёром. Ещё для меня всё-таки и плейбэк, и больничная клоунада (и мы прям так это называем, это я не придумала) – это служение. В плейбэке мы служим рассказчику, наша задача – отдать свои силы на то, чтобы его история состоялась на сцене. Не придумывать своего, мы служим именно ему. Это звучит легко, но на самом деле это нелегко, потому что иногда мы можем быть не согласны с ним, можем иметь своё мнение, но мы служим ему, мы его не учим и не судим. То же самое происходит в больничной клоунаде. Мы служим этому ребёнку. Мы с ним играем, но это не игра ради игры, служение тут на первом месте. 

Поэтому легко быть и там, и там, потому что какая-то основа в больничной клоунаде и плейбэк-театре одна. И ещё, знаете, и в плейбэке, и в клоунаде ты мог бы быть выжатым, как лимон, но на деле происходит взаимообмен энергией, мыслью. Ты можешь уставать, но если ты работал на правильной хорошей энергии, на этой энергии служения, – не будет усталости, которая измучивает, выбивает из колеи. Только хорошая приятная усталость…

– Когда вы приходите розовощёкие, здоровые, с красными носами и видите детей, облысевших от химии, распухших от гормонов, как вы справляетесь с чувствами, с комом в горле?

Ден: Первое – клоун существует на 100%. Его всё трогает, он внимает всему, что происходит: что упало, что сказали, что показали. Сила клоуна в том, что он устойчив перед любыми обстоятельствами, даже плохими. Он и с плохим играется. Но это вовсе не означает, что он не видит, что детям сейчас плохо. Он не является медицинским препаратом, он приносит другое лекарство, неосязаемое, которое возникает, когда есть взаимодействие ребёнка с клоуном. У клоунов есть имена, чтобы отделять, когда Ден, а когда Дурнок. Да, когда выходишь – расстраиваешься, но это детям не нужно. Они и так это получают везде. Нам важно давать силу не в сочувствии – это дают другие, а в том, чтобы показать, что он такой же обычный человек. Такой же. Да, у него есть сложность, но сейчас ты ему помогаешь тем, если честно, что не сочувствуешь, а соучаствуешь с ним в этом моменте времени. Мне помогает то, что я не разделяю: больной и не больной. Это не разные миры, это один и тот же мир.

Татьяна: Кома в горле и у меня нет. Я не могу с вами говорить как клоун, потому что я сейчас человек. Но у меня как человека и как клоуна есть ощущение, что хотя я не всесильна в этом мире и не отвечаю за то, что стряслось со многими людьми, с которыми взаимодействую, но я могу здесь и сейчас хоть ненамного изменить их мир. Когда-то случился момент – мне позвонил мой ребёнок, что он по скорой попал в больницу, ему была нужна операция. Это был другой город, мы не успевали добраться, анестезиолог с нами проконсультировался, взял согласие на операцию. И оставалось только ждать. И в тот час, пока шла операция, я ходила по кухне – туда-сюда, туда-сюда. Мне было так плохо, как только может быть маме, у которой сын сейчас на операции, а она не может сейчас доехать из Донецка и быть рядом. И мой муж Артём, который тоже проходил мастерскую по больничной клоунаде, даже не надевая клоунский нос, просто вошёл в образ клоуна. Я поняла, что это его клоун сейчас рядом со мной. Он начал ходить за мной туда-сюда, туда-сюда по кухне, но именно не как муж, а как клоун. Он соединился со мной, признал моё право сейчас чувствовать себя так, но не словами, тем более у мужчин это не всегда получается – словами. И мне стало легче. Я вдруг выдохнула и подумала: «Боже! Вот что, оказывается, мы делаем в больнице». Большего, возможно, и не надо. Мы не можем вылечить ребёнка, не можем повлиять на успех операции. Мы просто помогаем выжить, даже если ситуация очень сложна для выживания – мы помогаем выстоять в это время. Клоуны не волшебники, но что-то волшебное в этом, конечно, есть. Вы не представляете, как приятно видеть, когда родители этих детей только что были напряжены – и вот у них плечи расправляются, они начинают улыбаться и что-то рассказывать клоуну. В ситуации, когда ты мобилизован, чтобы быть на страже своего ребёнка, и понимаешь, что это не в твоих руках, тебе даётся возможность прийти в себя – это очень здорово. 

Фото: Татьяна Носач

– Больничная клоунада – вот так внутренне – это для вас скорее комедия или трагедия? 

Ден: Ну точно не трагедия.

Татьяна: Это и не трагедия, и не комедия, это скорее жизнь для меня. Это точно не жанр.

– Татьяна – историк, социальный работник. Вы, Ден, учитель физики и информатики, но когда мы впервые встретились, то вы сказали одному профессиональному актёру и режиссёру, что вы тоже профессионалы. Что значит быть профессионалами для вас?

Татьяна: Это был мой ответ про то, что мы тоже профессионалы. Для меня профессионалы – это те, кто имеют и подготовку, и знания, и навыки. Всего этого у нас достаточно. Мы прошли нужное количество часов обучения, постоянно углубляем свои знания практикой. Для меня профессионал ещё и тот, кто хорошо понимает этические стороны своей профессии. Мы и в плейбэк-театре, и в клоунаде уделяем этому большое внимание. Ещё это качественное отношение к тому, что делаешь, стремление развиваться, стараться соответствовать российским и мировым образцам, уметь не навредить, чтобы работа была во благо, а не во вред. 

– Вы поддерживаете отношения с вашими зрителями, следите за их судьбой? 

Ден: Не со всеми, но с кем-то поддерживаем даже ещё с первого нашего прихода. Была Аня, был подросток Арсений, он даже брал у нас книги почитать, Тане кто-то писал.

Татьяна: Часть подростков, с которыми мы встретились как больничные клоуны, остаются с нами в общении: знакомимся с ними и «без носа». Это, может быть, и неправильно, но в онкогематологии мы общаемся, бывает, с какими-то детьми несколько лет и, конечно, уже лучше друг друга знаем. Но вообще для меня и больничная клоунада, и плейбэк не подразумевают обязательной дальнейшей необходимости следить за судьбой друг друга. Метафорически это можно так увидеть: создал момент какого-то единения, счастья – и бросай его в воду. Обычно в нашей практике не следует обязательной дружбы или отслеживания судьбы людей. Это радость в моменте и преображение в моменте. Но сами эти моменты действительно могут менять и нашу жизнь, и жизнь наших зрителей и наших подопечных. Конечно, нам самим очень интересно, мы же люди: выздоровел ребёнок, не выздоровел? Страх, когда ребёнок исчез из отделения: он исчез, потому что ремиссия, или исчез по более плохой причине? Мы невольно волнуемся и пытаемся следить за их судьбой, сдаём им кровь на тромбоциты. Есть три человека в онкогематологии, в чьих жилах течёт и наша кровь. 

– Вы что-то узнали больше о современном человеке через плейбэк-театр, через больничных клоунов? 

Татьяна: Я узнала, что у человека гораздо больше сил выстаивать в жутчайших ситуациях, чем я думала. Это большое открытие. При этом для меня было открытие, что у людей очень много сложностей в жизни. Очень. И больничная клоунада, и плейбэк-театр открывают большие возможности увидеть, какая беда может случиться и как люди находят силы выживать, идти дальше. Как делятся этим с другими. Человек не так слаб, как можно заподозрить.

Ден: Клоунада научила меня тому, что надо прекратить говорить по-детски с детьми. С ними нужно говорить как с людьми. Ребёнок не глупый, какого бы он возраста ни был. Да, может, он что-то пока не понимает. Это не означает, что с ним нужно как-то по-другому разговаривать. Как и к взрослому человеку, к нему нужно найти подход, а для этого надо делать работу над собой. Мне нравится быть клоуном, тяжело потом выходить из него. 

Если говорить о моём опыте плейбэка, он помогает увидеть, что человек очень глубокий, богатейшая палитра переживаний, мыслей, чувств – безграничный объект исследования. Только в одном человеке очень много галактик, вселенных – и таков каждый человек. И очень интересно, как они приходят и делятся какими-то своими историями. У каждого абсолютно разный опыт житья-бытья, и из-за этого очень интересно пересекаться с разными людьми и видеть, как много энергии может рождать встреча с людьми, что как раз в плейбэке и происходит. 

Фото: Татьяна Носач

Татьяна: Я для себя открыла два главных момента. Первый – ничто не проходит зря, силы, которые ты вкладываешь, умножаются. Если ты делаешь что-то хорошее – много шансов, что этот человек дальше понесёт что-то хорошее. И второй: я склонна была не только в детстве и юности, но и дальше (это, наверное, какая-то болезнь отличницы-медалистки) всё время очень въедливо себя оценивать. Соответственно, когда оцениваешь себя, то есть искушение оценивать других: хорош или плох… И плейбэк, и больничная клоунада научили меня не оценивать. Быть более открытой, принимающей человека. Не оценивать – значит не ставить кому-то внутренне оценку.

– Думаю, мы не можем не оценивать, это важное свойство человека – рассуждать и оценивать. У человека и сердце, и ум, и совесть не могут не оценивать ситуацию, друг друга, своих и чужих слов, иначе нам надо перестать быть людьми. Нам не заповедано судить и осуждать, как говорится в Евангелии.

Татьяна: Да-да-да. Лучше сказать, что для меня как-то усложнилось всё в человеке и мире, в хорошем смысле усложнилось. Я теперь привыкла не ждать от всего быстрых результатов и не делать быстрых выводов.

– Как вы опишете своё творческое сообщество: плейбэк-театр и больничных клоунов? Что это за явления?

Ден: Для меня это звучит просто: пытаемся выжить. Это «просто» – сложное.

Татьяна: Для меня это место, где мы общаемся без больших «кожных наростов». Это так важно – иметь сообщество, в котором можно позволить себе быть очень сильно открытой, совершенно незащищённой, разрешить себе быть уязвимой. 

– Мы говорили с вами сейчас так, как будто тема СВО, боевых действий, гибели людей, трудной ситуации в Донецке вообще не влияет на клоунов и тех, к кому они идут. Это другая война?

Ден: Влияет. Просто мы как-то не делали на этом акцент ещё и потому, что, к сожалению (ужасные слова я скажу), мы привыкли, что всё это есть. Мы пытаемся выжить, ищем разные способы. И я чувствую, что чем сложнее здесь становится – тем больше это убеждает меня, что нужно делать то, что мы делаем. Все мы устали говорить и слышать об обстрелах, гибели людей, жутких ситуациях – о нужном и любимом деле более приятно беседовать.

Татьяна: Для меня эта война (*Роскомнадзор настаивает, что спецоперация в Украине не является «нападением, вторжением либо объявлением войны». – «Стол»), к сожалению, стала тяжёлым фоном всей жизни. А у детей из онкогематологии точно две войны, у каждого из них есть ещё и персональное сражение. И мне видятся такие испытания для детей здесь у нас чем-то очень неправильным. А ещё мне очень больно осознавать, как неразумно и нечеловечно могут тратиться ресурсы, как огромные деньги у меня на глазах вкладываются не в жизнь, а в смерть. Если говорить о сложной ситуации в Донецке, я бы и про воду вспомнила. Без воды очень сложно и тяжело, особенно родителям маленьких детей и людям старшего возраста. Так просто не должно быть, но так есть. И мне хочется делать то, что мы делаем, так, как будто завтра и послезавтра наступят, чтобы жизнь продолжалась, была разной и насыщенной и чтобы в ней было место для радости.