Протестное воспитание

Послушание ценилось выше самовыражения, умение держать себя в руках – выше чувствительности, а фраза «Я лучше знаю, что тебе нужно» почти не подвергалась сомнению. Совсем как в том анекдоте: «– Мама, я проголодался? – Нет, ты замёрз». Детей учили терпеть: «Терпи, казак – атаманом будешь», «Бог терпел и нам велел», «Тяжело в учении, легко в бою», – как будто заранее готовили к тому, что жизнь – это бесконечная война. Не жаловаться, не высовываться. Помнить, что поведение младших – это отражение семьи, её «фасад», а фасад надо держать. Намерения часто были хорошими: защитить, подготовить к трудной жизни, дать надёжную профессию. Но вместе с этим ребёнок нередко усваивал, что его желания вторичны, а любовь нужно заслужить.

Теперь воспитание всё чаще становится реактивным. Мы больше не столько хотим «сделать правильно», сколько стараемся не повторить чужих ошибок и идём от противного: лишь бы не так, как со мной. Однако постсоветская травма сама по себе не делает нас хорошими родителями. Она делает нас тревожными родителями – и об этом миллениалам стоит крепко задуматься.

«Не вырасти эгоистом»

В Советском Союзе считалось, что детей в семье в идеале должно быть больше одного: чтобы не вырос эгоистом. Эгоизм противопоставлялся жертвенности: отдать другу «последнюю рубашку» считалось за подвиг. Принёс в школу конфеты – раздай одноклассникам, а себе оставь одну. В песочнице мальчик отбирает у тебя любимый самосвал – пересиль себя и уступи, ведь быть эгоистом стыдно.

Сегодня всё чаще звучит противоположная мысль: ребёнок не обязан делиться ни игрушками, ни едой, если не хочет. Его учат уважать собственные границы, и это важный навык. Но вместе с границами в нашу культуру пришёл почти моральный культ автономии.

Бабушки недоумевают, когда молодая мать не растворяется в быту, а продолжает строить карьеру, встречаться с друзьями, устраивать личную жизнь. «Эгоистка, воспитали эгоистку», – звучит семейный приговор.

Фото:  Сандурская Софья / Агентство «Москва»

Парадокс в том, что, защищаясь от растворения в других, мы начинаем бояться самой идеи взаимности. Любая уступка кажется угрозой себе и своей автономии. Мы не хотим лишний раз выслушать нытьё друга, потому что «не в ресурсе», и называем это «эмоциональным обслуживанием». Конечно, мы не обязаны оказывать поддержку, когда у нас нет на это сил, и наши друзья тоже ничем нам не обязаны. Но близость невозможна без способности иногда делать что-то не только ради собственного комфорта. Границы важны, однако человечные и душевные отношения важны не меньше, и живут они не на границах, а внутри них.

«Как тебе не стыдно»

Мне почти тридцать пять, но мама до сих пор может переживать, если я, по её мнению, слишком громко разговариваю в кафе или выгляжу недостаточно опрятно. Она начинает оглядываться по сторонам, тихо меня одёргивать, и я вижу её напряжение. Для неё важно, какое впечатление мы производим. Что подумают незнакомые люди вокруг.

Мамин стыд за взрослую дочь – сложное очень личное переживание, и она в конечном счёте отвечает за него сама, как и я отвечаю за свои реакции. Осознание этого не отменяет любви и уважения, но помогает сохранить автономность: не как протест против мамы, а как естественное продолжение взросления.

Постсоветское воспитание во многом строилось вокруг стыда. Современное – вокруг признания чувств. Сегодня родители позволяют детям проявляться: бегать по ресторану, громко болтать в автобусе, возиться в грязи – всё то, от чего родитель советской закалки хватался бы за голову. Общественное мнение больше не кажется высшей инстанцией.

Но свобода без бережно выстроенных рамок может оказаться для ребёнка не облегчением, а тревогой. Границы – это не столько запреты, сколько карта мира. Когда взрослый обозначает пределы, ребёнок чувствует: рядом есть кто-то больше и надёжнее, кто удержит реальность, пока он учится в ней жить. В ином случае ему кажется, что он, такой маленький, стоит перед такой большой реальностью – и ему надо это как-то разруливать самому.

«Знай своё место»

Многие миллениалы до сих пор обижены на родителей за нереализованные мечты: не дали поступить в театральный, отправили на экономический – «потом спасибо скажешь». Спасибо никто не сказал. Только упрёки, что не записали в музыкальную или художественную школу, потому что «медведь на ухо наступил» или «руки кривые». Да и вообще какой дизайнер, какая певица, когда семья всю жизнь проработала на заводе? «Не смеши мои тапочки, чем ты будешь на кусок хлеба зарабатывать?»

Я не могу упрекнуть своих родителей в том, что мне обломали крылья. Меня поддерживали во всех начинаниях: когда я учила языки, писала рассказы или занималась вокалом. Проблема была в другом – меня переоценивали, и я это чувствовала. Отец рассказывал всем, что в тринадцать лет я свободно владею двумя языками. Это было неправдой. Однажды он принёс инструкцию к телефону на английском и попросил перевести. Я не смогла. «Какой из тебя переводчик», – сказал он.

В заграничных поездках меня жёстко выталкивали из зоны комфорта: заставляли спрашивать дорогу, делать покупки, заказывать услуги в отеле на ресепшн. До сих пор помню свою панику от незнания слова «массаж» по-английски: ведь если сказать «месседж», получится совсем другое. Родители были разочарованы, но при гостях продолжали восхищаться моими талантами. Иногда я и сама в них верила. Горькое прозрение настигло меня, когда я сдала ЕГЭ по английскому на 69 баллов, а по своему обожаемому немецкому, на котором, мне казалось, я уже могла думать, – на 67. Тогда я впервые подумала: ребёнок, которому говорили, что он особенный, однажды неизбежно столкнётся со своей обыкновенностью.

Фото: Авилов Александр / Агентство «Москва»

Сегодняшние родители внушают дочке, что она самая красивая, а сыну – что он достоин стать президентом. Но чем выше пьедестал, тем больнее падение. Представьте мальчика, которому с детства повторяли, что он гений, и восхищались каждой его каракулей. В школе он впервые получает средний результат и переживает это не как нормальную часть обучения, а как личную катастрофу. Ведь «гении» не ошибаются. Вместо выработки устойчивости мальчик становится хрупким: любое несоответствие ожиданиям разрушает его самоощущение. Любовь безусловная, не связанная с достижениями, даёт опору. Но завышенные ожидания, даже из лучших побуждений, могут лишить ребёнка, особенно тревожного и честолюбивого, права быть просто человеком. 

Внутренний и реальный ребёнок 

Мы воспитываем не только реального ребёнка, но заодно и своего внутреннего – того, которым когда-то были сами. И именно здесь проходит важная связка: пытаясь исцелить собственное прошлое, мы рискуем начать реагировать не на настоящего ребёнка, а на старую боль. Нас наказывали молчанием – мы отвечаем мгновенно и несёмся в детскую со всех ног по первому зову. Нас стыдили – мы захваливаем. Нас подавляли наказанием – мы боимся запрещать. В какой-то момент маятник уходит слишком далеко и вместо строгости появляется растерянность взрослого, который не решается стать Тем Самым Взрослым и взять за ребёнка ответственность в свои руки.

Невозможно стать идеальным родителем. Это фигура из теории, которая в реальной жизни не встречается. Ошибки неизбежны. Каждое поколение травмирует своих детей – но по-своему, на другом языке. Нас травмировали ежовыми рукавицами и мухобойкой; мы рискуем травмировать размытыми границами, вседозволенностью и чрезмерной валидацией. Я чувствую это в собственном родительстве, в наших ситуативных диалогах с сыном.

Возможно, единственное, что действительно отличает нас от наших родителей, – это готовность однажды услышать от ребёнка: «У меня травма детства, и в этом виновата ты». И не ответить, как наши мамы: «Не было такого, не выдумывай».