Критика эпохи модерна объединяет подчас полярные подходы. С одной стороны, этим занимаются традиционалисты и консерваторы различных оттенков, а с другой – это излюбленное дело и новых левых. Чем же всем так не угодил модерн? Возможно, он стал тем самым неуютным положением «между», которое в конце концов не устраивает всех. Одни чают возвращения благословенной старины, потому что современность сломала прежний жестокий, но более «ментально стабильный» мир. Для других же современность – жалкий утешительный приз, который достался взамен обещанных (или привидевшихся) безграничной свободы и тотального равенства.
Критика модерна разной степени силы и экспрессии звучала едва ли не с самого начала эпохи. Уже Паскаль в «Мыслях» взволнован рождением «нового человека», утратившего связь с Божественным, погружённого в бесконечную суету и развлечения и оттого несчастного. Особенно окрепли голоса критиков после французской революции. Несмотря на победное шествие революционных идей по Старому и Новому свету, вопросы о духовных, социальных и политических проблемах модерна звучали из уст мыслителей-современников всё чаще. Изначально либерал, которому затем оказалось суждено стать одним из родоначальников политического консерватизма, – англичанин Эдмунд Бёрк, размышляя о революции во Франции, определил общество как договор «не только между живущими, но и между теми, кто жив, кто умер и кто ещё не родился». Эта мысль стала ключевой для многих консерваторов последующих поколений, символом консерватизма как отказа от модерновой привычки сбрасывать с «корабля современности» всё, что в отдельно взятое мгновение не устроило прогрессивную часть человечества.
Эдмунд Бёрк. Фото: Национальная портретная галереяКритика модерна звучала весь XIX век, но особенно громким её голос стал в XX – в столетии, обещавшем явить миру триумф нового человека и рационального мышления, но вместо этого давшем арену для величайших катастроф в мировой истории. Одними из первых критику современности сделали основой своей программы интегральные традиционалисты. Основатель направления, Рене Генон, именовал Запад «исчезнувшей цивилизацией», то есть утратившей связь со своими же духовными основаниями. Индивидуализм, гуманизм, бездумная вера в прогресс отрывают, по мысли Генона, человека от трансцендентного, выворачивают мир наизнанку. Мысль Генона в более воинственном ключе продолжает итальянец Юлиус Эвола, противопоставляя расслабленной буржуазной современности метафизику аристократизма, иерархии и героизма. К «брахманизму» предшественника Эвола прибавляет «кшатрийство» как образ жизни.
Почти синхронно с традиционалистами и в похожих категориях критиковали модерн мыслители немецкой «консервативной революции». Либерализм для них – «моральный недуг народов», парламентские формы правления – триумф бессмысленных разговоров. На место индивидуализма консервативные революционеры предлагали поместить всё тот же героизм, иерархию и долг. Победивший в Германии нацизм помешал развитию этих идей, однако во второй половине ХХ века наследие «консервативной революции» было переосмыслено французскими и немецкими «новыми правыми».
В романе К.С. Льюиса «Мерзейшая мощь» один из главных героев произносит слова, в которых в художественной форме выражается ключевой посыл критики модерна справа: «Яд варили здесь, у нас, но он теперь повсюду. Куда бы ты ни пошёл, ты увидишь машины, многолюдные города, пустые троны, бесплодные ложа, обманные писания, людей, обольщаемых ложной надеждой и мучимых истинной скорбью, поклоняющихся творенью своих рук…».
И можно было бы записать всех недовольных правых в ретрограды, что не сумели принять новую действительность, но в противоположном лагере – среди левых – современности тоже не рады. Крупные теоретики «новых левых», повлиявшие на них мыслители, равно как и те, кто испытал их влияние, критикуют модерн вполне слаженно. Один из виднейших теоретиков Франкфуртской школы Герберт Маркузе видел итогом просвещенческого проекта «одномерное общество». Вместо освобождения прогресс принёс сублимированное рабство, в котором человек гонится за потребительским стандартом, забыв себя среди груды навязанных нужд. Его современник Теодор Адорно в схожих интонациях указывал на стандартизацию культуры, а с ней и человека – как продукт образа мышления, сложившегося также в эпоху Просвещения.
Младший коллега «старших франкфуртцев» Юрген Хабермас призывал не отбрасывать модерн с такой лёгкостью, видя в нём «незавершённый проект». Со сдержанным оптимизмом Хабермас предлагает его всё-таки «завершить», предварительно переосмыслив. Создать «коммуникативный универсум», в котором нормы будут устанавливаться через свободное от принуждения обсуждение. Левые мыслители за пределами франкфуртской школы, такие как Перри Андерсон, Чарльз Райт Милс, Том Хейден, видят в современности неустойчивое и конфликтное явление, в котором не было преодолено отчуждение личности и левые идеи в целом скорее терпят поражение.
Юрген Хабермас. Фото: Wolfram Huke/WikipediaВишенкой на торте недовольства современностью становится трансляция того же тезиса и через произведения массовой культуры. «Ты всю жизнь ощущал, что мир не в порядке, – странная мысль, но её не отогнать. Она – как заноза в мозгу. Она сводит с ума», – говорит Морфеус в «Матрице». Анархо-примитивистские пассажи звучат из уст Тайлера Дёрдена в «Бойцовском клубе». То есть тренд вполне распространённый.
Можно вспомнить ещё одну «ушедшую в народ» цитату из бестселлера Паланика: «Если не знаешь, чего хочешь, умрёшь в куче того, чего не хотел». В критике модерна такой стороной как будто бы предстают правые, занимавшие чаще реактивную позицию по отношению к вызовам времени и никогда не имевшие единой позиции и единого «образа будущего». Однако левые деятели и мыслители имели и собственную «позитивную» программу, и возможности её практически реализовать, но результат оказался таким же – современность левых не устраивает.
Выходит, модерн оказался тупиком для всех? Разумеется, существует немало мировоззренческих позиций, рассматривающих эту эпоху исключительно в положительных категориях прогресса и развития, но нет, недовольны и их приверженцы, – просто они считают, что «лучшее впереди», а пока мы просто на верном пути. Но даже если отбросить последних, остаётся вопрос: а была ли когда-то на земле эпоха, в которой люди не искали бы идеала в ушедшем «золотом веке» или же – напротив – не чаяли бы наступления блаженного «тысячелетнего царства» в будущем?
Недовольство современностью в этом ракурсе скорее предстаёт тоской о несовершенстве мира. Однако неожиданно именно в наши дни эта тоска обретает дополнительное измерение. Во-первых, она помогает исцелиться от снобизма «просвещённого человека», которым иной раз склонны страдать многие из нас. Столь разветвлённая критика «сего дня» помогает не смотреть свысока на обитателей «дня минувшего», обманувшись текущим развитием технологий и ростом уровня комфорта. А во-вторых, разочарование в современности позволяет вспомнить, что удовлетворения и внутренней полноты не даст нам ни одна эпоха – только вечность. А тропа к ней та же, что и прежде, и она не ведёт ни в сторону «блаженной старины», ни в сторону «светлого будущего».