В 2020 году, будучи журналисткой на фрилансе, я написала статью для одного сервиса по подбору психолога. Она была посвящена трудоголизму. Тому, что трудоголизм ‒ социально одобряемая зависимость. Я исследовала культуру хаслеров в Кремниевой долине – тех, для кого стабильные переработки стали образом жизни и символом успеха. Оцените токсичность установки: «Остановиться можно только тогда, когда ты всё сделал» (но всё сделать, естественно, невозможно). Хаслеры убеждены, что все миллионеры пашут без продыха, и если хочешь зашибать миллионы – начинай рабочий день в пять утра и заканчивай затемно, не видя белого света и своей семьи. Но разве это неправда? По-моему, правда.
В Японии есть термин «кароси» – смерть на рабочем месте от переутомления. Самоубийство туда тоже включено. Японцы тоже знают толк в переработках: к своей карьере там подходят с гротескной азиатской беспощадностью. Мы это видели в многочисленных аниме и передачах, посвящённых путешествиям и разным культурам.
Вообще-то я думала, что мне трудоголизм точно не грозит. Я всю жизнь была девочкой из обеспеченной семьи, и родители не гнали меня работать, а давали щедрые карманные. Я окончила одно учебное заведение, спустя год – второе, а потом поехала в Москву поступать в третье. Потом прошла множество курсов по творческому письму, один из которых был продолжительным и весьма дорогостоящим. Я говорила, что люблю учиться, но на самом деле оттягивала момент, когда пойду работать. Работать кем попало мне не хотелось. Я ждала Работу Мечты, которая должна была непременно свалиться на меня, как только я окончу очередное учебное заведение. Мне казалось, что я должна постоянно повышать квалификацию, чтобы набивать себе цену на рынке труда. Прежде чем выйти в большой взрослый мир, нужно стать сперва достаточно хорошей: вот окончу МГУ – меня с руками оторвут, думала я в 24 года. Я не учла, что выпускников философского факультета не отрывают с руками буквально нигде, даже если они из МГУ. Я подала документы в аспирантуру, чтобы защитить диссертацию и чтобы меня точно взяли преподавать на кафедре, но… тут поняла, что действую по своему привычному сценарию, где учеба равна прокрастинации и зоне комфорта.
К тому моменту я окончательно решила, что академия ‒ не то, с чем я хочу связать жизнь. Я не хочу становится учёным, у меня нет особых достижений в науке и исследованиях: ни научных статей, ни конференций, ни заграничных стажировок. Мне не нравится эта затхлая академическая атмосфера, в которой высоколобые профессоры песочат аспирантов за недостаточную новизну исследования и где нужно корпеть над сносками и оформлением библиографического списка. Да и сам мой выбор философского факультета был скорее навязан обществом, в котором я вращалась в юности и где превыше всего ценились интеллектуалы. Я плыла по течению, не зная, чем мне заниматься, и ничего особо не умея. И только тогда начал складываться пазл: чтобы найти работу, нужно не образование, а навыки. Получив несколько образований разной степени престижности, я никак не инвестировала в навыки: долго изучала теорию, а приступать к практике боялась из-за ужасной неуверенности в себе. Мне казалось, что это порочный круг, из которого не вырваться: я так долго училась, но ничего не умею, а учиться ещё чему-то уже поздно, потому что мы это всё уже проходили.
Когда я поняла, что ни одно из моих трёх образований – не мой путь, я впала в панику. Все мои предыдущие идентичности, прописанные во вкладыше под синей корочкой (переводчица, артистка хора, преподаватель философии), рухнули: при наличии трёх дипломов я не могла быть никем из них. Я не знала, кто я. Мир не признавал меня.
Параллельно развивающемуся экзистенциальному кризису я подрабатывала в журналистике. Мою первую серьёзную работу в медиа я обожала. Это и была, пожалуй, та самая долгожданная Работа Мечты: работа, которая приносит только радость; работа, на которой не надо ушатываться; на которую не нужно вставать в семь утра и ехать в унылый офис. Молодой дружелюбный коллектив, который общался мемами, полная горизонтальность. Работа, на которой не занята полный рабочий день: подготовила статью в своём комфортном темпе ‒ получила оплату.
Фото: Константин Кокошкин/КоммерсантъК сожалению, во времена ковида мой отдел сократили. Помыкавшись на нестабильном фрилансе, я снова иду в наём. На этот раз я перевожу новости с немецкого языка и публикую их на сайте в админке Wordpress. Начальник-самодур на созвонах в качестве мотивации цитирует Тору, а редакционная политика меняется каждую неделю, и нас, помимо написания новых статей, заставляют редактировать старые. В компании есть рейтинг авторов по просмотрам и количеству статей, а начальник, мотивируя нас, говорит, что мы должны пахать, чтобы заслужить его уважение, и что каждый сам определяет свой доход. При всём этом за одну новость платят… 400 рублей.
Это было время, когда я впервые поймала себя на том, что все мои мысли – о работе. Что я буквально не могу думать ни о чём другом, пока не выполню за день свою норму статей. Что, опубликовав одну статью, я должна тут же взяться за перевод новой, ведь солнце ещё высоко. Чем больше я публиковала статей в день – тем спокойнее мне становилось. Но каждое утро вновь начиналось с тревоги – ведь пока я не выполняла рабочую норму, я не имела права жить личную жизнь. В таком режиме я проработала полгода. Работа стала тревожить меня настолько, что я начинала плакать, сидя над переводом, и допускать ошибки в оформлении статьи (а правила оформления всё время менялись). Чтобы чувствовать себя получше, я начала понижать свою норму и вскоре вышла на допустимый минимум: десять статей в месяц. Получив за работу жалкие четыре тысячи рублей, я постигла всю абсурдность своего существования.
Следующие несколько лет я вообще не работала. В моём резюме дыра. Когда работодатели спрашивают, почему так, я отвечаю честно: я развивалась в литературе. В 2023 году я впервые приступила к письму не как к хобби, а серьёзно, претендуя на профессиональный уровень. Начала поглощать прозу современников – ведь невозможно вписаться в литературный процесс, не зная его. А параллельно с чтением – письмо. В 2024-м я пишу два больших текста одновременно – ведь, думала я, одна книга ещё не сделает меня настоящей писательницей, нужно для гарантии две! Письмо занимает у меня всё время. В 2025-м начинается непрерывная редактура, мы с моим редактором не спим ночами, проверяя факты и выискивая ляпы. В мае выходит одна книга, через полгода – вторая. Надо бы остановиться и посмаковать триумф, но я начинаю писать третью. Коллеги восхищаются моей продуктивностью, просят поделиться секретом. А секрет в том, что я должна постоянно что-то делать. Должна постоянно писать, раз уж я писательница. А если я не пишу, то должна читать, редактировать, исследовать материалы к тексту, общаться с коллегами по поводу презентаций, готовить лекции и вебинары, консультировать начинающих авторов. Если я остановлюсь – меня перестанут считать писательницей. И вопрос не в том, почему я так много работаю. Мой вопрос звучит так: «Кто ты, если сегодня ничего не сделала?».
В статье, которую я написала на фрилансе в 2020 году, была ссылка на исследование. Оно гласило, что с тревогой сталкивается 33,8% трудоголиков. Я принадлежу к поколению миллениалов, а это вообще самое тревожное поколение. Так что, возможно, что моя тревога – не только моя, а поколенческая. Страх оказаться никем во взрослом мире, где идентичность больше не выдают с дипломом, а её нужно всё время подтверждать действиями и растущими навыками.
Если каждый третий трудоголик живёт с тревогой – значит, дело не только в личной слабости и склонности к зависимостям. Возможно, дело в системе координат, в которой мы выросли: между советским идеалом стахановца, который работал, чтобы быть достойным человеком, и неолиберальной установкой «будь уникальным и докажи это рынку». Но работа не должна быть доказательством права на существование, а хорошая литература должна писаться не из страха исчезнуть, а из желания говорить.