России первой довелось проделать опыт «догоняющей модернизации» и одновременно «европеизации»: потом по этому пути потянулись другие, XIX век начался с усилий Османской империи и Египта, а в 1867 году свершилась «реставрация Мейджи», которой предшествовало принудительное «открытие» Японии миру, совершённое эскадрой командора Перри.
В русский опыт смотрелись – с воодушевлением и надеждой, сравнивали с Петром I Махмуда II и императора, которого мы теперь все помним под девизом его правления – «Мейджи» или «Мейдзи», в зависимости от способа транскрибировать. Выходили дешёвые гравюры на дереве ‒ старый способ пропаганды, до тех пор, пока на смену ему не пришли радио и телевидение, где местные владыки повелевали стихией, высясь на вздыбленных конях по образцу Медного всадника.
Русский опыт выступал и как уверение, что задуманное возможно, и как руководство и одновременно предостережение, где русские споры о «петровской эпохе» воспринималось как рассказы о собственном будущем, о тех проблемах и сомнениях, что придут на смену теперешним.
Но при этом сам русский опыт оказался практически не описан изнутри, самими современниками и участниками событий, переживавшими всё это на себе: не описан в тех формах и с тем навыком самонаблюдения и анализа мира, что возник уже после, породив большой европейский роман. Русский XVIII век оставил много, но чтобы научиться это читать, нужен особый сложный навык – да к тому же дело не столько в том, чтобы «прочесть» нечто, а собрать из разнородного, реконструировать – и в итоге, со всей неизбежностью, всё-таки скорее «заговорить от него», то есть сделать то, что в самом том времени отсутствовало.
И здесь уже вступает в силу обратный интерес: даже независимо от того, насколько тебе интересна Япония и уж тем более Япония XIX века, многое, сказанное в ней и по поводу неё тогда, бросает отсвет на своё собственное. Разумеется, ничто не повторяется уже хотя бы потому, что даже повторяющееся происходит в другом контексте, на обломках другого прошлого, но отсутствие повторения не есть отсутствие сходства, тех аналогий, цепочка которых и оказывается ариадниной нитью в попытках понимания прошлого.
Старый и заслуженно знаменитый роман Токутоми Рока «Куросиво», вышедший книжным изданием ещё в 1903 году (а в газете печатавшийся в 1898–1899 гг.) – как раз один из прекрасных способов заглянуть в ту эпоху перемен. Благо, написан он предельно просто, на первый взгляд даже едва ли не безыскусно. Это серия портретов и сцен, сосредоточенных вокруг двух главных героев: старого самурая Сабуро и графини Китагавы, из старой придворной киотской семьи, вышедшей замуж за потомка дайме.
Токутоми Рока. Фото: общественное достояниеДве эти линии в романе напрямую так и не пересекутся, но смысл этой параллельности вполне прозрачен. Перед нами вроде бы выходцы из двух оказавшихся противопоставленными друг другу событиями «реставрации Мейджи» кругов: самурая из вассалов сегуна и придворного семейства, двух столиц – восточной и западной, Эдо и Киото. Но оба они – обломки старины, верные духу прошлого.
События разворачиваются в 1887 году: впрочем, хронологическая привязка довольно условна, в романе встречаются отсылки к событиям и 1888-го, и 1889 гг. Двадцать лет истекли со времени падения сёгуната – буквально на первых страницах речь заходит и о планах и надеждах на пересмотр прежних соглашений, навязанных после «открытия» страны, введших, в частности, для иностранцев режим экстерриториальности (то есть неподсудности их японским судам), здесь же говорится о предстоящем провозглашении конституции и о подготовке к созыву первого японского парламента в 1890 году.
Верность прошлому лишает Китагаву внутреннего оправдания противостоять мужу – он свободен от уз прошлого, но она – нет, и оказывается, что всё бремя верности, покорности и других элементов следования идеалу жены ложится на неё, но никакие рамки былого не сковывают его самого. Как не сковывают и её брата, ради которого она преступает те обыкновения и правила, которые почитает. Всё, чему она следует, оборачивается ей же и в обвинение – в её неуместности, где ей остаётся лишь самой уйти из жизни.
Сабуро, двадцать лет проведший в глухой деревне, оттачивая аргументы, столкнувшись лицом к лицу с противниками, сам осознаёт, что слаб, что казавшееся ему неопровержимым рассыпается в споре. Он пытается (будучи сам в своё время отдан обучаться «голландской науке», участвуя в модернизационных попытках сёгуната) достучаться до собеседников, что поставляемое ими в заслугу себе – во многом действие времени, что они, проводя водораздел между сёгунатом и эпохой Мейджи, забывают о тех деятелях бакуфу, что строили первые основания нового флота, что разрабатывали и отчасти проводили реформы, ставшие предвестием новой реальности. Что разврат, тщеславие, бесстыдное обогащение новых никак не требуется «следованием в ногу с современностью», что нет никакой внутренней связи между тем, чтобы заботиться о построении флота, и проведением бала-маскарада или постановкой балетных номеров. Что стремление к современности никак не требует слепо перенимать нормы иностранного законодательства, не задумываясь, как эти законы конкретно будут работать в японских условиях, что они значат для крестьянина, как это скажется на его жизни.
Противники пытаются выставить его ретроградом, слепо отвергающим перемены, но он сам понимает, как, пытаясь объясниться, всё более уходит в детали: тот спор, который должен был стать радикальным столкновением, оказывается столкновением людей, обнажением взаимной личной неприемлемости, но спором об истории никак не оказывается. Ведь, в самом деле, не обсуждать же всерьёз, как вопрос судеб страны, – надобно или избыточно устраивать благотворительный вечер?
Запруженная улица Токио времён периода Мэйдзи. Фото: общественное достояние Спор обретает суть уже за пределами словесного столкновения – как спор о сохранении прежних представлений о чести и верности или же о возможности пренебречь ими. Противник старого Сабуро, премьер-министр Фудзисава, пытается облагодетельствовать его из доброго расположения духа – и натыкается на обличительную речь. Но, возражая с усмешкой разъярённому старому самураю, он и его товарищи припоминают многочисленные примеры и податливости, умения вовремя склонить голову и примкнуть к победителю, и роскоши, ведомой Токугаве, и разврата былых времён. Он не находится, что возразить, а конфликт пролегает в том, что для оппонентов это оправдание и санкция (былые времена не лучше нынешних, а нынешние лучшие прежних, поскольку Япония стремится по пути прогресса). Для Сабуро же в силе остаются те принципы, которые запечатлены в поучениях и образах героев древности. Противники указывают на события прошлого, делая из них вывод, что так и следует поступать, – он же стремится быть верным представлениям о должном, а вот с тем, что и в старину поступали очень различно, он не знает, что делать: в этом смысле он воистину ретроград – мир прошлого для него выступает потерянным царством должного.
Да и как ему противостоять, когда бывшие его сотоварищи по службе сёгуну – так или иначе, кто быстро, кто медленно, но нашли себе место в новом порядке вещей, заключили компромиссы или капитулировали. Он оказывается несуразным обломком, твёрдость духа которого надламывает его изнутри: неспособный согнуться, хоть в чём-то поступиться, он ломается сразу, целиком – умирая, потому что единственная надежда, оставшаяся у него, смутная, – это надежда на сына, для которого он уже сделал всё, что мог.
А роман пишется уже в ситуации нового обращения к прошлому – возрождения самурайского духа, восстановления многих обыкновений, только пару десятилетий назад символически предаваемых проклятию. Прошлое теперь должно поддерживать современность, последняя, произведя разрыв, выстраивает новые линии преемственности вплоть до самой древности, собирая и переосмысляя в новую норму и представления о должном. Распавшийся мир, где всё возможно, вновь обретает свою рамку, и её никак не найти без прошлого (которое ведь всегда «выдуманное», что ничуть не означает его произвольности или случайности). Наступают новые времена – те, что мы знаем в России как времена Долгоруких, молодого Петра II и Елизаветы. Правда, в Японии всё уместилось в одну эпоху, эру Мейджи, благо была она длинной: с 1867-го по 1912 год, уместив в себя то, что у нас разбежалось по разным царствованиям.