Кремлёвский волшебник на советских руинах

«Кремлёвский волшебник» – фильм французского режиссёра Оливье Ассайаса, экранизирующий одноимённый роман Джулиано да Эмполи, удостоенного Большой премии Французской академии.

Как и в книге, действие фильма разворачивается в постсоветской России, а главным героем является Вадим Баранов – вымышленный персонаж, явно вдохновлённый образом Владислава Суркова, бывшего заместителя руководителя Администрации Президента и помощника главы государства.

Во второй половине 1990-х годов олигарх Борис Березовский обращается к Баранову, тогда известному московскому телепродюсеру, с просьбой разработать медийную стратегию избирательной кампании в преддверии президентских выборов. За оставшийся промежуток времени (несколько месяцев) им удаётся добиться успеха: рейтинг бывшего президента стремительно растёт с минимальных показателей – и Борис Ельцин переизбирается.

Однако состояние его здоровья и обстановка в стране побуждают Березовского предложить кандидатуру Владимира Путина, тогда директора ФСБ, сначала на пост премьер-министра, а затем и президента. В то время как российский олигарх полагал, что имеет дело с типичной фигурой 1990-х годов (легко управляемой и придерживающейся «мягкого» понимания государственной власти), Баранов благодаря своей художественной интуиции догадывается, что дело обстоит иначе.

Так начинается возвращение силы, порядка и «вертикального общества». Баранов первым понимает, как преодолеть постмодернистский хаос и реализовать новую политическую линию посредством так называемой «суверенной демократии». Капитализм и либерализация общественной жизни больше не являются единственными приоритетами внутренней политической жизни. Эти достижения дорого обошлись российскому народу: демократизация и приватизация на практике стали синонимами анархии, бедности, социальной маргинализации, насилия, эксплуатации и обмана.

Именно через восстановление суверенитета эти фундаментальные проблемы, по замыслу героев, должны быть преодолены. Недовольство тем, как сложились связанные с распадом СССР события, стремление к перерождению, жажда славы и величия формируют социально-эмоциональную основу поддержки новой власти. Главный герой легитимирует новую систему не простым обращением к советским архетипам, но – как подлинный демиург – формирует саму ткань общественной дискуссии, выстраивая постсоветское общество таким образом, чтобы разочарование, недовольство и даже протест работали на укрепление новой системы. «Суверенная демократия» предстаёт как управляемая система, использующая хаос ради восстановления стабильности.

Не случайно Баранова называют акробатом, канатоходцем. Он умеет управлять разрастанием беспорядка, подчинять политической повестке – при необходимости или выгоде – непредвиденные обстоятельства, добиваясь того, чтобы решения, принятые заранее, воспринимались и реализовывались как результат действий большинства, вплоть до диссидентов и оппозиционеров.

Кадр из фильма «Кремлёвский волшебник». Фото: Canal+ [fr]

Роман завершается упоминанием украинского кризиса: выбранные для его разрешения способы не нравятся кремлёвскому магу и, как пишет автор, становятся причиной его отставки. В фильме эта линия предсказуемо усилена, в том числе в контексте событий на Майдане и крымского кризиса.

Частые текстуальные цитаты из романа напоминают зрителю, что «Кремлёвский маг» посвящён прежде всего теме власти и лишь во вторую очередь её воплощению в России. В этом отношении режиссёр, пожалуй, преувеличивает, наделяя Баранова – циничного человека во власти, не обделённого интеллектом и художественной чувствительностью – теми психологическими и моральными конфликтами, которые особенно востребованы в американизированной западной культурной «традиции»: зависимостью от власти, раскаянием в отсутствии раскаяния, осознанием неизбежности «жёсткой руки» в такой стране, как Россия, и, наконец, трагической неустранимостью человеческих боли и страдания. В фильме всё это бесконечно подчёркивается самообвинениями героя, единственным утешением которого оказывается любовь жены.  

С антропологической точки зрения, подобный солипсизм вряд ли соответствует психологии людей, определявших российскую политику в 2000-е и сформировавшихся в советский период. В двадцать с небольшим лет эти «волшебники» оказались почти в «божественном» положении: в тогдашней России, ещё находившейся в стадии становления, нескольких долларов было достаточно, чтобы создать себе профессию и начать строить собственное будущее; нескольких английских выражений – чтобы убедить окружающих в собственной авторитетности; поверхностного знания западных реалий – чтобы смело вступать в любую сферу деятельности. В те годы действительно можно было создать всё с нуля – со всеми рисками, сопряжёнными с подобными действиями в столь магматическом и непредсказуемом социально-экономическом контексте.

В отличие от романа, в фильме Баранов после прощания с гостем, которому он рассказал всю эту историю, погибает от выстрела в затылок. Тем самым режиссёр подчёркивает бесчеловечность любой сильной власти, понимаемой как безличный механизм, автоматически взвешивающий плюсы и минусы и предпочитающий «предотвращать, а не лечить». По его замыслу, таковая судьба постигает всех «волшебников». Однако бесчеловечность здесь следует понимать не только в моральном смысле. В подобной интерпретации российская власть якобы избавляется от персоналистского элемента, устраняя даже собственного мага-создателя и оставаясь властью per se. 

Это всё тоже, конечно, далеко от российских реалий. Тот же Сурков, хотя и отстранён от власти, но остаётся важной политической фигурой и уж точно жив-здоров. И эпоха персонализма вовсе не завершилась: так может казаться только западному зрителю, всё более деперсонализирующему саму Россию. Большинство институтов в России продолжают держаться на конкретных личностях и мало что значат сами по себе, поскольку лишены национальной почвы под ногами. Феномен «волшебной» политической эквилибристики в России 2000-х и в книге, и в фильме возводится к обычным практикам западных политиков по управлению своей аудиторией, в то время как российское основание «магии» куда сложнее – оно восходит к последствиям большевистского переворота. Тема суверенности стала тем тонким слоем клея, который временно соединил русское и советское в глазах обывателя, дав толчок всем концепциям единой истории. Наверное, это можно назвать чем-то вроде магии, если помнить, что магия ничего нового не творит, а в лучшем случае управляет слепыми стихиями. 

В целом же фильм оказался занимательным, но больше говорит о западном зрителе, чем об истории новой России, которая – если подумать – малопригодна для политических обобщений и гораздо более нуждается в исторической рефлексии.