Российское шоу «Беременна в 16» сменило название на более мягкую «Маму в 16» и вместе с ним сменило интонацию. Если раньше это было скорее предупреждение «как не надо», то в новых сезонах акцент больше делается на хэппи-эндах и посыл стал более оптимистичным, что совпадает с демографической политикой государства последних лет. Даже несмотря на то, что многие смотрят передачу скорее в качестве «социальной прививки», «Мама в 16» по-прежнему пользуется популярностью и снова и снова становится предметом бурных и предсказуемых споров в соцсетях.
Однако беременность в 16 – проблема не только девочки. Её партнёр, чаще всего тоже очень юный (но, как правило, немного старше), обычно выпадает из общественной дискуссии. В отношении мальчика-отца действуют двойные стандарты: от юной матери общество требует немедленного взросления, а от него требуют хотя бы только присутствия, да и то не всегда. Мол, биологическую роль отца выполнил – и ладно, пусть гуляет.
Роль «папы в 16» в шоу – одна из ключевых, хоть и часто второго плана. Его появление в кадре превращает личную драму молодой девушки в социальный сюжет, обнажая проблему неготовности юношей к ответственности. Узнав о беременности своей подружки, юноша зачастую под давлением родителей устраивается на работу, но не проявляет амбиций и тяготеет к старым привычкам: пьянки с друзьями в студенческом общежитии, ночные клубы, спортзал, а то и параллельное увлечение ещё какой-нибудь девицей. Классическая реакция: «Я ещё не нагулялся, я сам ещё ребёнок». Режиссёрский монтаж часто выставляет юношу в невыгодном свете, подчёркивая его эгоизм на контрасте с переживаниями девушки.
Если реальные истории неоднозначны, то культура часто предлагает утешительный и удобный образ подростка, который оказывается нравственно выше взрослых. Не так давно мне попалась книжка «Обретая Юпитер» Гэри Шмидта. Подростковый роман на первый взгляд кажется пронзительной историей о любви, утрате и праве на привязанность. История такова: сын сантехника, юный Джозеф, в 13 лет встретил ровесницу Мэдлин из богатой семьи, и они полюбили друг друга. Плодом первой любви стала новорожденная малышка по имени Юпитер, которую отдают под опеку после смерти молодой мамы в родах. Затем 14-летний Джозеф из ювенального центра попадает в тюрьму за нападение на воспитателя, проводит месяц в заключении, где подвергается насилию, и в конце концов попадает в приёмную семью фермера. Каждую минуту Джозеф думает о Юпитер и пытается найти её, чтобы стать для неё настоящим отцом.
Но чем дальше я шла по тексту, тем меньше мне верилось в психологический реализм повести. Первое, что выбивает из текста, – юридическая недостоверность. История во многом остаётся запутанной, а книга оставляет множество вопросов именно по юридической части. Такое чувство, что взрослые институции и бюрократические проволочки в этой книге существуют лишь затем, чтобы усилить трагедию героя-подростка. Многое здесь (почти всё) держится на допущениях, и взрослого читателя это «царапает».
Второй спорный момент – почти безупречный и совершенно неправдоподобный образ Джозефа. Малолетний преступник сконструирован как страдающий праведник, и не остаётся никакой возможности рационализировать происходящую с ним жестокость, мы можем только его бесконечно жалеть. Не верится и в выдающиеся интеллектуальные способности героя – ему пророчат аж университет, но едва ли это вяжется с парнем из неблагополучной семьи, которого в тринадцать лет интересовали только отношения с девочками. Помимо прочего, в романе важна культурная оптика – он очень «американистый». Это проявляется не только в ярких деталях и характерной атмосфере ранчо в американской глубинке, но и в его несколько натужном оптимизме, несмотря на жуткое сюжетное «стекло». В «Обретая Юпитер» мораль такова, что даже после трагедии возможна новая счастливая жизнь. Это не плохо, и книга сама неплоха. Я бы подсунула её какому-нибудь ершистому подростку, который пока плохо понимает чужую боль и только учится эмпатии. Но взрослому скептику тут придётся сложно (я взрослый скептик, и моё любимое занятие – читать детские и подростковые книги, чтобы потом на них ворчать).
Обложка книги. Фото: Розовый жирафЕсли бы эту книгу написал русский автор, насмотревшись для вдохновения «Мамы в 16», она была бы совсем другой. Уж точно менее утешительной. В России отец в столь юном возрасте – не трагический герой, а реальная проблема, социальный риск, часто связанный с маргинализацией и отсутствием институтов поддержки. Такой типаж подростка с трудной судьбой, как у Джозефа, в российских реалиях выглядит скорее отталкивающим и внушает тревогу и опасность. И любовь, мерцающая на небосклоне среди планет, никого бы не спасла, и жернова системы перемололи бы в муку.
Реалистичный русский текст не обещает хэппи-энда, но в нём можно найти примеры ответственного отцовства без голливудского флёра. Эти герои – не юнцы, а мужчины, которые стали отцами в молодом возрасте, но уже прошли путь взросления. Но именно в них видно, что отцовство – это навык, который можно освоить со временем. 28-летний Виктор Служкин из «Географ глобус пропил» Алексея Иванова – отец четырёхлетней Таты; то есть отцом он стал в 24, что, конечно, достаточно молодой возраст, но для девяностых, когда был написан роман, скорее средний. Служкин компенсирует незадавшуюся карьеру бурной личной жизнью, но не забывает быть заботливым отцом: вовлечённо разговаривает с дочкой, читает ей на ночь, а когда, приударив за коллегой вечером, опаздывает за Татой в садик, испытывает искреннее раскаяние.
Человеком, который также весьма преуспевает в роли родителя, показан Петров из «Петровых в гриппе и вокруг него» Алексея Сальникова. Петрову тоже 28, а его сын на момент действия романа – второклассник. Идеальным родителем Петрова не назвать, как и Служкина; его жизнь хаотична. «То, что у него был сын, Петров воспринимал как какую-то игру, тот казался ему этаким домашним животным, не знающим стыда», – пишет автор об уровне ответственности героя. Однако в этом хаосе и игре находится место подлинной, живой отцовской любви и заботе, которые чаще всего выражаются в невидимом и молчаливом присутствии. Например, Петрову стыдно уединяться с женой во время болезни сына. Он подмечает в облике и характере сына малейшие детали (а как это было бы возможно без любви?), а ещё всегда трогает спящего Петрова-младшего за ногу, и если нога холодная, накрывает его одеялом (а если тёплая, то оставляет так). В романе очень много бытовых и телесных семейных сцен, в которых мы видим, как много для героя значит семья, даже несмотря на то, что формально он разведён с женой. Но главный педагогический успех Петрова – это комиксы, которые он рисует для сына и делает его в них главным героем. Из родительского опыта Петрова можно сделать вывод, что если даже в 20 лет, в юном возрасте, Петров, может, и плохо представлял, что ему делать с ребёнком, то к восьмилетию сына во всём разобрался и в роли отца чувствует себя в своей тарелке. И этим примером хочется обнадёжить мужчин, ставших отцами в 17–20 лет: всё получится, главное – влиться.
Шоу «Мама в 16» тоже даёт утешение, но реальность сложнее. Пока шоураннеры «Мама в 16» заботятся о том, чтобы раннее материнство в России перестали обсуждать как трагедию, раннее отцовство всё ещё воспринимается как курьёз или временная неприятность. Но за фигурой «папы в 16» скрывается тот же напуганный ребёнок, которого никто не готов пожалеть и в которого никто не верит. Примеры выросших Петрова и Служкина обнадёживают, что, быть может, через десять лет, пройдя хаос, этот вчерашний мальчик тоже научится укрывать своего ребёнка одеялом, хотя пока и сам отчаянно в этом одеяле нуждается. И вместо того чтобы требовать от него подвига мгновенного взросления, обществу стоило бы задать себе вопрос: почему ответственность за последствия мы так легко перекладываем на тех, кого сами не уберегли и не научили?