Начало материала здесь.
«Усталость от борьбы за право быть»
Ново-Афонский монастырь в годы грузино-абхазской войны стал для абхазцев военно-полевым госпиталем. Ежедневно под артобстрелами туда везли раненых с Гумистинского фронта. В день здесь проводилось по 4-5 операций. Медико-санитарная служба, составленная в основном женщинами-добровольцами, стала одним из самых организованных подразделений абхазской армии, что во многом помогло Абхазии выстоять в войне: в отличие от грузинской стороны, абхазская билась за жизнь каждого своего солдата, и до 80% раненых возвращались в строй.
Московский журналист Анна Бройдо была сначала военным корреспондентом в Абхазии, а затем стала сестрой милосердия в Новом Афоне. Её дневник под названием «Дорога, ведущая к храму, обстреливается ежедневно» рассказывает, как во многом благодаря госпиталю в Абхазии после войны стала возрождаться церковная жизнь: «Раньше в монастыре размещалась турбаза «Псырцха», местное гнездо пьянства и разврата, что даже неверующие афонцы считали кощунством. А вот идея разместить там госпиталь понравилась всем: испокон веков при монастырях устраивались больницы и другие богоугодные заведения. Гудаутский батюшка отец Виссарион Пилия освятил все помещения, благословил раненых и персонал».
После победы, в 1994 году власти республики приняли решение о возвращении комплекса монастыря верующим. В обществе это было воспринято с энтузиазмом, как ещё одна победа: во время войны грузинские СМИ вели активную пропаганду о том, что абхазы – «не христиане, а мусульмане». Автором этой идеи стал глава «Мхедриони» вор-в-законе Джаба Иоселиани, сумевший привлечь на борьбу с якобы «неверными» немало самоназначенных «крестоносцев» (см. Джаба Иоселиани – о Боге, патриархе Илии и войне).
Впрочем, и после победы церковное возрождение в Абхазии продвигалось с большим трудом, из-за активного противодействия Грузинской Патриархии (см. Современное православие в Абхазии – кавказский вариант «Византии после Византии»). Первые монахи, пришедшие восстанавливать монастырь во главе с игуменом Петром (Пиголем), вынуждены были вскоре покинуть обитель по требованию патриарха всея Грузии Илии II, считавшего Абхазию, включая Новый Афон, своей канонической территорией (руководство РПЦ не стало вступать в конфронтацию с грузинским патриархом и отозвало своих иноков, хотя канонических оснований для подобного шага не было: монастырь исторически был основан как отрасль Русского Пантелеимонова монастыря на Афоне, находившегося в составе Константинопольского патриархата, и никогда не принадлежал ГПЦ). Сегодня здесь проживает небольшая братия непризнанной Священной митрополии Абхазии и действует самый активный в стране абхазский приход, с богослужением на русском и абхазском языках. Ново-афонский приход — постоянный раздражитель для Грузинской Патриархии, и в Абхазии это прекрасно понимают.
Настоятель монастыря, архимандрит Дорофей (Дбар) (см.«Зачем творить врагов из людей лояльных?») встретил войну студентом Московской Духовной семинарии. Во времена его довоенной юности о вражде с грузинами речи не было, вспоминает отец Дорофей: «Мы жили бок о бок: вместе учились, дружили, влюблялись — обычная жизнь молодых людей. Я помню своих соседок по Сухуму, грузинских студенток… Мы же все были советскими людьми». Всё изменилось, когда на авансцену вышли грузинские националисты во главе со Гамсахурдиа: «Пропаганда начала медленно отравлять сознание. Под влиянием того, что транслировалось с экранов и газетных страниц, поведение многих людей стало меняться: появилась какая-то беспардонность, чувство ложного превосходства. Я хорошо помню эпизод из времён учёбы в художественном училище: банальный спор между абхазским парнем и грузинской девушкой вдруг перерос в нечто иное. В её крике, в этом бесконечном «мы, мы, мы» сквозила такая бесцеремонная гордыня… Я убежден: именно за это упоение собственной исключительностью их и настигла кара. Это был своего рода исторический и духовный ответ за гордыню».
Архимандрит Дорофей (Дбар). Фото: Константин Грецов/Wikipedia90-е годы отец Дорофей помнит через призму бесконечных унижений на границах: «С 1993 года я был студентом семинарии, затем академии, и вплоть до 2001-го моим единственным документом оставался советский загранпаспорт. Представьте: страны уже десять лет как нет, а я продолжаю ездить по её паспорту, каждый раз рискуя быть высаженным из поезда. Паспорта Абхазской АССР мы тогда принципиально сделали недействительными — просто вырывали из них страницы на грузинском языке, вы наверняка слышали эту историю». В трудных ситуациях спасали друзья: «Был случай: в конце лета возвращаемся с друзьями-семинаристами из Абхазии в Москву. В Харькове украинские пограничники приходят в ярость: «Какой Советский Союз?! Вы откуда вообще?». Я отвечаю: «Из Абхазии». Они: «Это Грузия! И у вас должен быть грузинский паспорт!». Я стою на своём: «Это не Грузия, и другого паспорта у меня для вас нет». Нас грозили высадить, час мариновали в отделении, и только солидарность друзей, которые заявили, что сойдут вместе со мной, спасла ситуацию. А в Сергиевом Посаде – вечные походы в милицию за штампом о «действительности» документа. Шла Чеченская война: кавказская внешность плюс советский паспорт — для любого патруля это выглядело как издевательство. Единственным моим щитом в тех коллизиях был студенческий билет Московской духовной академии. Только он и спасал».
Главные вопросы, которые поставили прошедшие 35 лет перед его народом, – о пределе терпения абхазов и цене свободы, считает отец Дорофей. По словам священника, эти годы стали для его страны «суровой школой самодостаточности»: «Долгое время мы существовали в рамках системы, где над нашей республикой всегда возвышалась некая «центральная власть». Десятилетиями вырабатывалась привычка, что в любой критической ситуации существует внешний арбитр, к которому можно апеллировать за поддержкой. Однако новейшая история поставила нас перед принципиально иным вызовом: мы остались один на один со своей судьбой. Оказавшись в вакууме внешней опеки, Абхазия была вынуждена учиться выживать самостоятельно, осознав главную истину суверенитета: рассчитывать можно и нужно прежде всего на собственные силы».
Самое трудное, объясняет отец Дорофей, это «жить в изоляции и чувствовать, что мир намеренно тебя не замечает»: «Вплоть до 2008 года мы находились в состоянии бесконечного штурма. Это было похоже на попытку пробить глухую стену или достучаться в двери, запертые на десять замков. Мы продолжали стучать, несмотря на полное отсутствие ответа. С точки зрения морального духа, это был, пожалуй, самый изматывающий период. Это было время страшных человеческих потерь. И я говорю не только о фронте — война и так опалила каждую семью. Мы теряли людей и после: в тисках блокады, в беспросветном быту, в невозможности для талантливых ребят найти себе применение. Мы теряли их в нелепых авариях на трассах, в уличных конфликтах, в глухом отчаянии и забвении. Самое больное — это смерти от безнадёжности, когда человек просто не видел будущего и выбирал уход».
Забыть, что творилось на КПП «Псоу» в период с 1995 по 2001 год невозможно, говорит отец Дорофей, к слову, тогда вместе с другими женщинами Абхазии в бесконечных «мандариновых» очередях на границе стояла его собственная мама: «Какой запредельный груз вынесли на своих плечах женщины Абхазии. В период жесткой блокады, когда мужчинам был закрыт выезд из республики, именно они стали единственной опорой для своих семей. Моя мама, учительница с высшим образованием, всю жизнь отдавшая школе, в зимний сезон была вынуждена вместе с тысячами других женщин стоять на холодной границе. Все помнят эти мандариновые обозы, бесконечные очереди под открытым небом... Если из-за технических сбоев они не успевали пройти до комендантского часа, им приходилось проводить на границе всю ночь, на ледяном ветру…»
Именно тогда, а не во время боевых действий, говорит он, абхазский народ «действительно сильно надорвался»: «Мужчины надорвались на фронте, женщины – в тисках блокады и борьбы за элементарное выживание, а молодежь – в унизительных попытках доказать миру свое право на существование, – говорит отец Дорофей. – Политическая блокада била по самому больному – по нашему будущему. В те годы международные организации пытались помочь абхазским студентам получить образование за рубежом, но каждое такое начинание наталкивалось на жёсткий ультиматум Тбилиси: «Никакого выезда без грузинского паспорта». Ещё циничнее ситуация выглядела в детском спорте. Сколько раз наши талантливые ребята-атлеты, вложившие годы труда в тренировки, снимались с международных соревнований в последний момент по требованию грузинской стороны… Даже когда мы с отцом Андреем (иеромонах Андрей (Ампар) — прим.авт.) и отцом Давидом (иеродиакон Давид (Сарсания) — прим.авт.) поступали в Московскую духовную семинарию, главной претензией было отсутствие «бумаги» от грузинских епископов» (Грузинская Патриархия настаивала, что поскольку Абхазия — часть её канонической территории, все молодые люди из этой страны должны учиться в Тбилисской семинарии; в связи с этим патриарх всея Грузии Илия II отправлял письма патриарху Московскому Алексию II в с требованием отчислить абхазских семинаристов, принятых в МДС без его благословения — прим.авт.).
Матери абхазских солдат и добровольцев, погибших во время грузино-абхазской войны. Фото: Владимир Вяткин/РИА НовостиБольше всего, говорит священник, людей изматывает ощущение бесконечности испытаний: «Понимаете, каждый из нас пронёс через себя эту жуткую несправедливость. Но одно дело — терпеть притеснения месяц или год, а совсем другое — жить в этом десятилетиями, на фоне постоянных военных обострений: Гальской операции, событий в Кодорском ущелье... Это колоссальный психологический груз для нашего народа, который невозможно игнорировать». Что касается церковных отношений — здесь несправедливость ощущалась ещё острее, вспоминает отец Дорофей: «Мы наивно полагали: ладно политики, у них свои расчеты и геополитика. Но в христианском сообществе, казалось бы, должны царить иные ценности? Реальность оказалась куда суровее. Грузинская Церковь десятилетиями блокировала любое рукоположение священников для Абхазии. Нам приходилось буквально искать «окольные пути» в Московской Патриархии, чтобы в абхазских храмах просто было кому служить (большинство нынешних священнослужителей Абхазии рукоположены в различных епархиях РПЦ и вынужденно служат в республике «на птичьих правах», при постоянных протестах со стороны ГПЦ; подробнее см. Абхазский церковный треугольник - прим.авт.). Вспомним возрождение Ново-Афонского монастыря. Казалось бы, восстановление такой святыни должно вызывать лишь христианскую радость, но ответом со стороны Грузинской Патриархии стало требование немедленно закрыть обитель. Отцу Петру (игумен Пётр (Пиголь), прибывший в Абхазию из братии Русского Пантелеимонова монастыря на Афоне — прим.авт.), первому настоятелю монастыря в наше время, вместо благодарности за труды пригрозили лишением сана… Наша с отцом Андреем (Адгур Ампар — абхазский художник, в прошлом иеромонах, настоятель Ново-Афонского монастыря в 2011-2013 гг, позже ушёл из Церкви — прим.авт.) история пропитана той же горечью. Все претензии к нам, все запреты в служении и, в конечном итоге, извержение из сана имели под собой одну единственную причину — то, что мы абхазы. К сожалению, это и есть подлинное лицо национализма в церковной ограде…» (о грузинском национализме в церковной ограде — см. Черные рясы – за черные чохи).
Я не рискую спросить отца Дорофея про уход отца Андрея из Церкви, – событие, которое в своё время потрясло не только всю Абхазию, но и значительную часть РПЦ, где священники-абхазы были очень известны. Но он сам поднимает эту болезненную тему. По словам отца Дорофея, его собрата сломали цинизм церковной системы и «безысходность абхазского тупика»: «Почему я об всем этом говорю? Потому что этот груз, эта бесконечная череда испытаний — это то, что в итоге сломало моего друга, отца Андрея. Понимаете, человек может терпеть год, два, пять… Он держится в надежде, что скоро наступит передышка, что дадут просто подышать. Но когда удары следуют один за другим без конца — психика не выдерживает. Слава Богу, я пока держусь, но я вижу, что происходит с людьми вокруг».
«Если транслировать это на судьбу нашего народа, то возникает один единственный вопрос: ну сколько можно? – продолжает он. – Посмотрите на нашу историю – это же сплошная открытая рана. Только-только начали приходить в себя после трагедии Русско-Кавказской войны, через которую прошли наши прадеды и их отцы: то выселения, то переселения… Казалось бы, всё, виновность снята, дайте нам выдохнуть! Но следом – оккупация Грузинской демократической республики, потом – приход коммунистов. А дальше – 1937 год, расстрелы. Затем – колхозы, которые в одночасье уничтожили вековой уклад жизни наших дедов. Они просто не знали, как жить дальше в этом новом мире. Мой дед был глубоко оскорблён тем, что происходило. Я помню рассказ о том, как вырубали его мандариновые сады. Представьте: то, что растил он, что растил его отец – всё под топор ради новых планов. Он не смог на это смотреть: просто ушёл с того места, где жил, на новое, лишь бы не видеть гибель плодов своего труда. Это была личная катастрофа. Проходит пятнадцать-двадцать лет относительного затишья – и снова: развал Союза, война, а после войны – изнурительная блокада. Затем годы в статусе «признанных-непризнанных», вечное подвешенное состояние… Я спрашиваю: когда же наступит это время, когда абхазы смогут просто жить, растить детей и не ждать очередного удара в спину от истории? Этот накопленный стресс поколений и есть тот самый «синдром», который изнутри разъедает наш народ. Мы просто устали от борьбы за право быть!»
Иерей Виссарион Аплиаа и иеромонах Андрей (Ампар) в Ново-Афонском монастыре. Фото: Ибрагим ЧкадуаКак священнослужитель отец Дорофей имеет свой собственный опыт встреч с «посттравматическим синдромом»: «Буквально сегодня я был в восточной части Абхазии, служил заупокойную литию. Мы зашли на сельское кладбище, и местный парень поделился со мной поразительным и горьким наблюдением. В этом селе, как и во всей стране, воевали почти все мужчины. И чудо свершилось: молодые ребята вернулись с фронта живыми. Но настоящая беда пришла позже. «Мы потеряли сорок человек уже в мирное время», – сказал он мне. Сорок здоровых парней, выживших в пекле войны, погибли на улицах от отчаяния и социальной беспросветности девяностых».
«Понимаете, я как священник пропустил через себя десятки таких судеб, – рассказывает он. – Я видел этот духовный надлом изнутри, видел, как безысходность разъедает человека изнутри. Это трагедия, масштаб которой нам ещё предстоит осознать. Нужно понимать: то, что мы имеем в Абхазии сегодня, не возникло на пустом месте – это результат десятилетий борьбы на износ. Наш народ буквально выжат этой долгой дорогой. Нет испытания тяжелее, чем жизнь в условиях вопиющей несправедливости, когда ты годами бьёшься один против всех. Это чувство надламывает людей изнутри. И все те болезни общества, которые мы наблюдаем сейчас, – это лишь отголоски того глубокого внутреннего кризиса, через который пришлось пройти нашему народу».
«Посттравматический синдром – это не медицинский термин из учебников, это наша повседневная реальность, – с болью в голосе говорит отец Дорофей. – Приведу пример. В 2017 году у нас в институте работала молодая лаборантка. Как-то за чашкой кофе мы заговорили о границе, о таможне, в общем о той жуткой картине, изложенной мною выше, и она призналась: «Знаете, я до сих пор цепенею, когда вижу человека в форме». Оказалось, это эхо детства. Мать была вынуждена постоянно возить её через границу в те тяжелые годы, и те детские страхи вросли в неё намертво. Она всё понимает разумом: понимает, что это просто государственные нормы, что пограничник не причинит ей вреда. Но, как только она видит мундир, у неё начинается стресс: руки дрожат, на коже проступают красные пятна, она впадает в ступор. Прошло больше двадцати лет, война давно закончилась, а травма всё ещё управляет её физиологией».
Конечно, не стоит забывать про героев, уточняет отец Дорофей: «Есть огромная категория людей, которых война буквально «заковала», как сталь. Пройдя через немыслимый ужас и испытания, они не просто выжили – они проявили свои лучшие человеческие качества». «В то же время, люди разные, терпеливо объясняет мой собеседник: «Я знаю ребят, которые не выдержали. Война не отпускает их, постоянно приходит во снах… Есть такая фраза у абхазов: «аибашьра иаӡражәоит», то есть война закаляет, как железо. И правда, многих она сделала невероятно крепкими, стойкими, мужественными. Но есть и другая категория. Люди, которые на фронте могли быть в сто раз храбрее остальных, но именно военный опыт погубил их в мирное время. Один из наших прихожан, ветеран и член Совета СМА Руслан Пандария, как-то сказал мне: «Отец Дорофей, посмотрите, сколько среди творческой интеллигенции – художников, поэтов, прошедших войну – тех, кто не нашёл себя в послевоенное время. Кто-то спился, кто-то разочаровался, кто-то и вовсе свёл счёты с жизнью». Он признался, что если бы не Ново-Афонский монастырь и не вера, он и сам мог бы оказаться в этой бездне. Потому что разочарование – это «страшный враг».
По словам отца Дорофея, его личный опыт говорит о том, что «посттравматический синдром» остаётся с человеком навсегда: «У меня есть близкий друг, ветеран. Во время войны он получил тяжелейшее ранение. Позже он нашёл в себе силы жить дальше: женился, у него родились двое детей. Но война не ушла из его тела. Помню, в начале двухтысячных, когда я служил в Покровской церкви в Новом Афоне, прямо во время воскресной службы мне позвонила его жена: «Срочно приезжай, он на грани». Я остановил службу, извинился перед прихожанами и поехал к нему в Сухум. Представьте состояние человека, у которого в голове постоянно стоит шум от осколков. День, два, три – это можно терпеть, но когда это длится годами, наступает отчаяние...»
«Многие помнят глаза тех, кого они убили. Даже те, кто твердо знает, что воевал за правое дело, защищая свою землю, – они несут в себе этот груз. Оправданность войны не отменяет того факта, что ты лишил жизни другого человека. С этим невероятно тяжело жить… – рассказывает отец Дорофей. – Нельзя всех равнять под одну гребёнку, но этот «поствоенный синдром» — жуткая реальность, которая наложила отпечаток на всё наше общество. Мы потеряли огромное количество людей уже после войны – именно из-за её последствий. Кто-то пытался найти отдушину в алкоголе или наркотиках, не справившись с внутренней пустотой. Думаю, если бы существовало глубокое научное исследование этой проблемы, картина была бы ещё страшнее, чем я рассказываю вам. Это мои наблюдения, но я понимаю: далеко не все готовы говорить об этом, осмыслять пережитое…»
Как патриот Абхазии, отец Дорофей по-своему счастлив: «Эти 33 года – период невероятных достижений для нашего народа. Было создано независимое государство, и это факт. Кто-то скажет: «вас не все признали», но посмотрите на карту мира – много ли там по-настоящему независимых стран? Большинство так или иначе встроены в чьи-то сферы влияния, находятся, как и мы, под протекторатом. Но государство у нас есть, оно живое и, что самое главное для меня, оно свободное. Да, с проблемами, да, с издержками, но свободное». Успехи его маленькой страны, считает он, вовсе не маленькие: «Посмотрите на наши институты. Кому ни скажи за пределами республики – не верят: у крошечной Абхазии есть своя Академия наук! И это не просто вывеска, это работающая структура. Я сам тружусь в одном из её институтов. Недавно меня приглашали в Общественную палату обсудить развитие сельских территорий. Мы говорили об селе Анхуа, о том, как возрождать жизнь на земле. Это живой диалог, который возможен тоже в состоявшемся государстве...»
Дипломатическое признание Абхазии со стороны РФ в 2008 году лично для него было настоящим чудом, говорит отец Дорофей: «Поверьте, никто из нас до последнего не верил, что это действительно произойдёт. Да, мы надеялись, мы рассматривали разные сценарии своего будущего, но в глубине души жили в плену тяжелейших сомнений. За годы изоляции мы настолько свыклись с глобальной несправедливостью, настолько привыкли быть заложниками геополитических раскладов и фатальных исторических обстоятельств, что уже просто ничего не ждали от внешнего мира. Это был момент, когда реальность превзошла наши самые смелые ожидания».
Абхазские ополченцы обороняются от грузинских боевиков. Фото: Цагарели/РИА НовостиИзображать современных абхазов людьми, ностальгирующими по пионерским галстукам и первомайским демонстрациям не стоит, говорит отец Дорофей, ведь отношение к советскому периоду у него на родине невозможно свести к единому знаменателю: «Здесь слишком много нюансов, слишком много драматических противоречий и полутонов. Мы не имеем права окрашивать этот период исключительно в «чёрный» или «белый» цвет. С одной стороны, советская эпоха для нас — это трагедия 30-х годов, деятельность «Абхазпереселенстроя» (организация, созданная в 1937 году по инициативе Л. Берия для массового переселения грузин и мегрелов в Абхазию, действовала до середины 1950-х годов; в результате её работы абхазы оказались этническим меньшинством на собственной родине — прим.авт.), маховик репрессий, направленный против национальной интеллигенции, и жёсткая политика грузинизации. Это те раны, которые до сих пор определяют наше историческое самосознание. С другой стороны, нельзя игнорировать достижения позднесоветского периода. Именно тогда многие жизненно важные для нации вопросы начали решаться в положительном ключе. Появились национальное телевидение и университет, началось активное издание абхазской литературы. Это был период институционального и культурного накопления сил».
При всех проблемах нынешнего «дикого» абхазского капитализма, рассуждать сегодня о «советском равенстве» – верх наивности, ведь люди старшего поколения прекрасно помнят, что оно было декларативным, говорит отец Дорофей: «Социальная иерархия была жёстко зафиксирована. Существовала партийная номенклатура – особая каста, чей быт кардинально отличался от жизни рядового гражданина. Лучшие квартиры, спецраспределители, доступ к дефицитным товарам и иномаркам – всё это было привилегией узкого круга. Но самым болезненным было неравенство перед законом. Если дети партийных работников могли рассчитывать на административный ресурс и решение проблем с правоохранительными органами, то сын обычного крестьянина оставался один на один с системой. Эта несправедливость была очевидным изъяном советского строя».
Тем не менее, признаёт священник, абхазы во многом могут быть благодарны советской системе, ведь в каком-то смысле именно она, например, подготовила для будущей абхазской республики военные кадры: «Мы получили плеяду блестящих советских офицеров, прошедших серьёзную школу. Яркий пример – мой близкий родственник, генерал Сергей Дбар. Выпускник Военной академии имени Фрунзе, он имел колоссальный опыт: командовал советскими войсками в Венгрии, прошёл войну в Эритрее. Этот опыт стал бесценным, когда он возглавил Генеральный штаб абхазского военного ведомства. Им руководил генерал Султан Сосналиев, кабардинец, также кадровый советский офицер, ставший нашим министром обороны. Их профессионализм сыграл важнейшую роль в победе народа Абхазии».
В конечном итоге, именно советская система подарила Абхазии Владислава, напоминает отец Дорофей: «Наш лидер, Владислав Ардзинба, был учёным не просто регионального, а общесоветского и мирового масштаба. Работа в стенах Института востоковедения АН СССР, включённость в международное научное сообщество, глубочайшие академические знания, плюс к этому – политическая закалка, проходившая в стенах Верховного Совета СССР, среди интеллектуального цвета тогдашней советской элиты, – всё это сформировало его как лидера нации. Таким образом, этот мощный сплав профессиональной военной выучки и фундаментального академического интеллекта, полученных в советское время, в конечном итоге и стал тем фундаментом, на котором состоялось наше современное государство».
«Гамсахурдиа встал на стул»
«Это за Донбассом стояла Россия. А Абхазия была одна, за ней никто не стоял. Да, конечно, была «Конфедерация народов Кавказа», и добровольцы к нам пришли. Но никогда невозможно помочь тому, кто сам не сопротивляется. Мы зубами вцепились в жизнь. У нас люди с голыми руками шли на танки», – говорит мой собеседник, герой Абхазии Аслан Кобахия.
Аслан Алексеевич – человек искромётного юмора, который, кажется, опровергает самим фактом своего существования все рассказы про посттравматический синдром. Герой Абхазии, он начинал войну рядовым, а закончил генералом, командующим артиллерией Гумистинского фронта. После победы он был тем человеком, который заставил влезть на стул и произнести тост за Владислава Ардзинба самого Звиада Гамсахурдиа. «После переговоров был большой банкет в нашу честь, – рассказывает он в своих воспоминаниях. – Тамадой был сам Гамсахурдиа. Он много говорил о мужестве абхазского народа, о том, что обычаи абхазов и менгрелов очень близки и т.д. Я сидел между обоими Кишмария, напротив Гамсахурдия. Подумал: он так много хвалебного говорит про Ардзинба, а тост за него что-то не поднимает. Было поднято около пяти-шести тостов... Вдруг я обратился к Гамсахурдиа:
– Г-н президент (он сиял, когда к нему так обращались), как так получается? Вот вы говорите, что у абхазов и менгрелов обычаи одинаковы, но здесь я вижу, что очередность тостов у абхазов не совсем такая.
Гамсахурдиа спрашивает:
– А в чём несходство?
Я спокойно продолжаю:
– Абхазы после первого тоста за Всевышнего второй тост поднимают за Владислава Ардзинба.
Не колеблясь, Гамсахурдиа резко встает и начинает поднимать тост. Но я его опять останавливаю и продолжаю ему разъяснять, что абхазы не так пьют за Владислава, мы за него пьём из более ёмкой посуды и стоя на стуле. Несколько секунд Гамсахурдиа стоял опешивший, а потом на менгрельском языке что-то спросил у Руслана Кишмария, который утвердительно кивнул головой. Гамсахурдия встал на стул, всё его окружение — их было около двадцати человек — быстро последовало за ним. Мы, абхазы, переглянулись и тоже встали на стулья...
Руслан мне рассказал, о чём же его спросил на менгрельском Гамсахурдиа, только после нашего возвращения на абхазскую сторону. А вопрос Гамсахурдиа был таков:
– Он что, сумасшедший?..» (см. Аслан Кобахия. Воспоминания о грузино-абхазской войне).
Во время войны Аслан Алексеевич перенёс перелом позвоночника и… не заметил этого. «Посттравматический синдром, конечно, существует. Но всё зависит от физического и морального состояния того или иного бойца, – рассказывает он мне. – Есть люди, которые всё спокойно и достойно перенесли. Есть те, кто после войны стал неадекватным. Иногда после контузии два-три дня потошнило, и вроде прошло, но потом какие-то побочные эффекты начинают вылезать. Потому что если человек был травмирован и не лечился, всё что угодно может быть. Например, я за себя могу тебе сказать. У меня была глубокая контузия. Мы поднимались по склону, и у меня ноги слетели… И я летел метра три, а потом головой о камень стукнулся. У меня искры из глаз полетели, дня три меня тошнило по-страшному, побаливала шея… Но мне стыдно было жаловаться командующему фронтом, что меня, мол, подташнивает… Я терпел, через 4-5 дней забыл, всё как будто отстало. В 2012 году у меня начинается грыжа шейного позвонка, рука отнимается, ужас, адские боли, меня вывозят в Москву, делают снимок, и выясняется, что у меня тогда был перелом второго отдела позвоночника, и я его на ногах перенёс. И только через 20 лет об этом узнал. Потому что на войне человек напряжён, собран, мобилизован, и организм может многое перелопатить».
Аслан Кобахия. Фото: Ибрагим ЧкадуаЕго фронтовые истории – не про ненависть к врагу, а про человеколюбие: «Во время последнего перемирия, перед взятием Сухума, я общался с высшим офицерским составом грузин. Мы проверяли вместе с русскими военными, как грузинские части соблюдают условия перемирия. И начальник штаба попросил меня съездить, проверить… Там меня встретил офицер из инженерной нашей службы. А я во время войны никогда погоны офицерские не одевал, у нас это было не принято. У нас даже главнокомандующий их не надевал. Я никому не говорил, в каком я чине, они меня просто звали «Аслан». Но эти разведчики грузинские быстро вычислили, и один из них говорит: «Вы не солдат. Вы офицер». Я говорю: «Это Вы почему так решили?» – «А потому что ваш старший всё время на Вас смотрит». И они меня позвали отобедать. Мы посидели в санатории, – бывший военный тут санаторий у нас есть, сейчас стоит заброшенный… Я видел, какие они подавленные. Кто-то начал харохориться. Я сказал: «Вы же понимаете, чем всё это закончится? Чем раньше вы убежите за Ингур, тем для вас лучше». Кто-то начал восклицать, «ах-ах», а один говорит: «Ты прав». Там же тоже не все сумасшедшие… Потом они провожали нас, у них была проблема с бензином была. Один из их старших подходит, спрашивает: «Вы завтра приедете?». Я говорю: «Я не знаю. А что?» Он говорит: «У нас большая проблема, нет бензина. Если сможете, привезите». Я говорю: «Где канистры?». Он говорит: «У меня в машине». Я говорю: «Переложи сюда. Я скажу водителю, даже если я не приеду, я обязательно передам, мой человек приедет, привезёт». Я же человек ответственный. Несмотря на то, что он мой враг – но он же попросил. Я туда не собирался ехать, но я на следующий день вернулся, подозвал его, отдаю бензин, говорю: «Вот, возьми». И говорю: «Хочу тебе советский анекдот рассказать». Он говорит: «Какой?». Я говорю: «Слушай внимательно. Советский солдат стоит в Берлине на разделительной линии рядом с американским. Американец вытаскивает «Мальборо», курит, потом шоколадку достаёт, жуёт… Советский молча стоит, смотрит… Американец говорит: «Ну что ты стоишь? Хочешь как я? И у тебя всё это будет» Советский достаёт свой военный билет и показывает: «Хочешь, как я? И у тебя ничего этого не будет!». Так что пока вы будете бороться за целостность Грузии, у вас ни бензина, ничего не останется, иди гуляй!»».
«Разница между нами и ними, – часто повторяет Аслан Алексеевич, – была в том, что мы были у себя на родине и нам было некуда отступать. А они могли в любой момент убежать к себе на родину. И мы, и они, понимали, где кончается их родина, где начинается наша».
«Те, люди, которые не следили за политикой, возможно, и не предчувствовали распад Союза, – вспоминает он. – Знаешь, в позднесоветское время процентов 70-80 людей не следили за новостями и жили спокойной размеренной жизнью. У них была зарплата 100-150 рублей, им на всё хватало, и пока цены не начали скакать – они вообще ничего не замечали…». Во многом Аслан Алексеевич согласен с отцом Дорофеем: «Говорить, что советская система целиком была преступной, и тому подобное – мы не имеем права. Советский союз очень многое нам давал в плане образования, медицины… Но реального равноправия народов в СССР – так и не было, этот факт тоже невозможно обойти. Отмена абхазской культуры, абхазского языка – это же тоже был Советский союз. Заставлять абхазских детей писать абхазские слова грузинскими буквами – это же тоже был Советский союз… И наш народ вынужден был бороться за выживание практически весь советский период».
Как и все мои собеседники, Аслан Алексеевич признаёт, что стихийная ненависть со стороны грузинских соседей оказалась для них неожиданностью: «Мой отец рассказывал мне, как в наше родное село в послевоенные годы стали переселять крестьян из Грузии. Их же просто насильно туда сгоняли. Наше крестьяне помогали им устроиться... Никто не ожидал, что через 50 лет эти люди или их дети возьмут в руки оружие и начнут воевать против нас…»
«Первые осложнения нам принесла, как ни странно, перестройка, – рассуждает он, – Потому что свобода слова – это замечательная вещь, когда все одинаково свободны. Когда все имеют право говорить. Но мы не имели равных прав и возможностей у себя на родине. А центр при Горбачёве уже практически не вмешивался в этот вопрос, был принцип: «разбирайтесь сами». Конец советской империи – результат волюнтаризма, считает генерал Кобахия: «Что такое был распад Союза? Три чудика собрались и решили, что Союза нет. Ну, Прибалтика и Грузия ещё раньше собрались уходить. А азиатские республики? Их кто-нибудь спросил? Люди проснулись утром, а им говорят: всё, вашей страны нет, вы свободны. Они не могут понять, что им дальше делать».
На момент распада СССР абхазы прекрасно понимали, что впереди их ждёт большая борьба, говорит Аслан Алексеевич: «Но что она выльется в открытое вооружённое противостояние двух народов – мы не предплолагали. Мне было тогда 28-29 лет, я был вполне сознательный человек, и лично я надеялся, что до войны не дойдёт. Наши постоянно говорили грузинам: давайте договоримся. И надо отдать должное, пока Гамсахурдиа был президентом, договориться ещё можно было. Он говорил в наш адрес всякие гадости, да, но действия его были более осторожные. Гамсахурдиа был болтун. Но когда пришёл Шеварнадзе, шансы избежать войны свелись к нулю. Шеварнадзе был практик, он хорошо помнил как в Абхазии ему в 1978 году холодный душ устроили (весной и осенью 1978 года в Абхазии прошли два чрезвычайных схода абхазского народа, вызванных попыткой руководства Грузинской СССР внести изменения в Конституцию республики и исключить абхазский язык из числа официально используемых в госучреждениях — прим.авт.), и понимал, что абхазов загнать обратно в состав Грузии он сможет только силой».
Абхазские ополченцы эвакуируют погибших. Фото: Г. Цагарели/РИА НовостиСлова старших в Абхазии значат всё, подчёркивает генерал Кобахия: «Мой дядя был 11 лет руководителем Абхазии (Валериан Османович Кобахия (1929-1992) — председатель президиума Верховного совета Абхазской АССР в 1987-1990 гг — прим.авт.). Он пользовался здесь всеобщим уважением, у него даже охраны не было. Хотя по статусу ему было положено, но он сказал: «Я у себя на родине, в Абхазии с охраной ездить не буду». Именно он передал руководство Абхазией Владиславу. Дядя был уже смертельно болен на момент начала войны. Он знал, что эта война будет. Я заехал к нему незадолго до его смерти. Я был молодой, я хотел спросить его совета, может, мы что-то неправильно делаем в нашем нацдвижении. Может, мы обостряем ситуацию. И он сказал мне: «Нет, Аслан, мы всё делаем правильно. Мы даже немножко опаздываем. Они, конечно, скоро пойдут на нас, на Абхазию. Но не надо их бояться. В истории Абхазии ещё не было никого слабее них, кто собирался напасть на Абхазию. Ничего у них здесь не получится». Через две недели после начала войны, 28 августа он скончался».
По словам Аслана Алексеевича, абхазов в годы войны спасла культура взаимного уважения: «В древности Абхазия была монархическим государством, но даже тогда любой абхазец на «ты» разговаривал с царём. Крепостного права в Абхазии никогда не было. Люди высоких сословий отправляли детей на воспитание в крестьянские семьи, чтобы они знали абхазские традиции и становились настоящими абхазами… В абхазском языке вообще никогда не было слова «Вы». Слово «шәара» появилось только в советский период. Абхазцы всегда говорили друг другу «ты», «уара́», – просто это звучало не так, как в русском, а более уважительно. Говорить «ты» – это не значит «тыкать»».
Аслан Алексеевич сегодня – старый патриот из «круга Ардзинба». «О Владиславе можно сутками говорить, – повторяет он. – Никто другой не смог бы наших людей на сопротивление так вдохновить. Он не был никогда «царём». Он к людям прислушивался. Он, кстати, долгое время не знал, сколько мне лет. А он ровно на 15 лет старше меня. Но он всё время считал, что мы ровесники, и называл меня «старик». Потом, как узнал, рассмеялся, говорит: «Ах ты, пацан!» А у меня ещё заместитель был, Заур, его близкий родственник, тоже на 10 лет меня старше, – и Владислав говорит: «А я думал вы с Зауром ровесники». Но потом звонит и говорит: «Знаешь, старик, не могу я тебя пацаном называть! Как был ты старик, так и остался!». То, что Владислав не был профессиональным военным, никак не умаляло его авторитета, вспоминает генерал: «Он был настолько умница, что он всё хватал на ходу. У него была феноменальная память. К концу войны он разбирался в военных вопросах не хуже профессиональных военных. Он говорил, вы не смотрите, что я в армии не служил. Я год и два месяца воевал со своими ребятами».
Борьба Абхазии за свободу, к сожалению, пока не окончена, говорит генерал: «Я как-то, ещё во время блокады, захожу в ресторан «Айтар» на берегу моря со своими гостями… Я тогда работал в органах государственной власти… (в 1995 - 2002 гг – председатель Государственного таможенного комитета Республики Абхазия – прим.авт.). И официантка в слезах мне говорит: «Аслан Алексеевич, здесь были русские генералы, они тут выпили, встали на балконе и говорят: «Гад наш царь, что он этих идиотов не добил, такая красота тут, сейчас была бы наша»». Я ей говорю, не плачь, ну что ты обижаешься на этих русских генералов. Ну есть такие люди, с больным воображением, которые так думают. Не только среди грузин».
При всех проблемах современной абхазской политики, Абхазия победила фашизм, и это самое важное, говорит Аслан Алексеевич: «Главная абхазская национальная идея — это независимая Абхазия. Наш народ сможет жить и развиваться только в независимой стране. Никто здесь не говорит, что Абхазия – только для абхазов. Здесь рядом с нами могут жить самые разные народы. Главное, чтобы они нас уважали и принимали нас со всеми нашими плюсами и минусами. Абхазы никогда не лезут в чужую жизнь. Здесь никто вас не остановит на улице и не скажет, почему ты на абхазском не говоришь, – как когда-то нас тут спрашивали грузины, почему ты на грузинском не говоришь. Каждый человек вправе на родном языке разговаривать».
«В пустыне выживают только кустарники»
Боевой товарищ Аслана Кобахия Леонид Еник – художник-реставратор. Сегодня он, как и до войны учит детей и молодёжь живописи, преподаёт в Сухумском художественном училище, и каждый день благодарит Бога за такую возможность. По словам Леонида Шамеловича, выстоять в войне абхазцам помог именно Бог, потому что с Ним у древнего народа – особые отношения: «Мы даже в молитвах не просим Бога, мы только прославляем Его. Мы не боимся Бога. Многие народы боятся Бога. А мы – любим Его. Это разные вещи. Бог – не тот, кто нас наказывает. Это тот, кто помогает нам. Наверное, Его можно назвать в каком-то смысле совестью».
Леонид Еник (справа) и Кесоу Хагба (слева). Фото: из личного архива Л.ЕникаАбхазцы умеют талант адаптироваться к сложным условиям, и их «не убьёшь», уверен Леонид Шамелович: «В пустыне большие деревья не растут, выживают только кустарники. Знаете, почему? Они умеют гнуться. Поэтому они не ломаются. Гнуться – не в том плане, чтобы унижаться. Гнуться – в том плане, чтобы быть гибкими».
«Мы начинали эту войну с такими мизерными ресурсами человеческими. Но мы ни одного человека насильно в армию не отправили. Ни одного за дезертирство не посадили, – рассуждает он. – Потому что у абхазов никогда не приветствовалось насилие. Между прочим, абхазы не совершили ни одного теракта до сих пор».
Описание абхазского народа как сообщества всех, и живых, и мёртвых, и ещё не родившихся, у Леонида Шамеловича напоминает образ христианской Церкви: «Мы же не одни сражались с агрессорами. Рядом с нами незримо стояли те, кто жил на этой земле до нас, и те, кто ещё не родились. Мы были как десять в одном. Потому что народ – это не только те, кто живёт в данный момент, но и все те, кто жил прежде, кто живёт сейчас, и кто будет жить в будущем».
На вопрос, почему абхазцы победили в войне, он отвечает просто: «У меня есть друг, который занимается кунг-фу. Он объяснял так. Когда на тебя нападают, блокировка будет слабая, если твоя задача просто остановить удар. Но если ты представишь, что вот здесь, куда хочет ударить противник, находится всё самое ценное в твоей жизни, – тогда твоя блокировка становится десятикратно усиленной. Простым языком, важна мотивация. Важно, что ты защищаешь».
На фронте человеколюбие играло главную роль, соглашается ветеран: «Мы были воспитаны универсально. Мы даже на войне были приучены соблюдать простые общечеловеческие права. Конечно, мы общались с грузинскими военнопленными. Как-то мы везли трёх пленных из Шромы в Гудауту, попали под обстрел. Колесо нашей машине пробили, мы начали менять. Эти трое в машине сидят. Мы говорим, может, вы выйдете. Поучаствуете, чтобы ускорить процесс. Обстрел страшнейший. Они вышли, помогли, поучаствовали. Потом все вместе сели в машину и дальше поехали. Эти остались ополченцами, эти пленными. Интересная ситуация?»
«Как-то мы ехали через Верхнюю Эшеру, – вспоминает Леонид Шамелович. – Останавливают наши. Говорят, заберите ребят. Я сразу понимаю, что пленные. И сажают к нам в машину троих со связанными руками, полураздетых. Совсем молодые. Двоих я по борту посадил, а одного по центру рядом с собой. С нами кабардинцы ехали, добровольцы. Они не заметили, что тот, кто рядом со мной, тоже пленный. Положили ему на колени гранатомёт – говорят, подержи. Потом спрашивают меня, сколько пленных. Я говорю, трое. Они спрашивают, вот двое, а третий где. Я говорю, третьему ты только что давал в руки гранатомёт (смеётся). Я потом я с этим мальчиком разговариваю по пути, спрашиваю, ну кто ты, откуда. Он говорит, я с дедушкой остался в Драндах, прятался, а потом меня мхедрионовцы поймали, к себе забрали. Я спрашиваю, ну что, много абхазцев убил. Он говорит, мы даже в бой вступить не успели, ваши нас сразу в плен взяли. Ну ладно, говорю ему, сиди молчи. Когда мы приехали в Гудауту… Там место было типа тюрьмы, где содержали пленных… Я знакомого увидел, который там за ними следил, говорю, иди на минутку. А там пленных, которые в охране были, через коридор пропускали… Я говорю, вот этого видишь, говорю, его через это ты не пропустишь. Ну, чтобы не трогали мальчика. Отдал его, он его там посадил… Этот мальчик на меня через стенку посмотрел, когда тот вёл его, говорит: «Спасибо Вам», и в слёзы. Я говорю ему: «В героя не играй. Ты всё равно не владеешь ценной информацией. Ты не генерал. Скажи, что ты знаешь, этим ты не предашь своих. Потом тебя спокойно обменяют, об этом думай». И на этом мы разошлись. Через какое-то время он вышел на меня через фейсбук, лет через пятнадцать. Он не знал моего имени, просто увидел фотографию, и узнал. Спросил, Вы ли это… Он в России сейчас живёт. Благодарил, конечно».
Сегодняшнее положение Абхазии беспокоит Леонида Шамеловича. Впрочем, он призывает соотечественников не паниковать: «Настроение тревожное. Но, с другой стороны, мы же анализируем. Если мы, абхазы, народ малочисленный, 100 тысяч с хвостиком, это же не значит, что масштаб мышления у нас тоже мелкий. Человек предполагает, а Бог располагает. Сегодня мы видим, что даже крупные империи не могут быть уверены в своём будущем. В этом плане, я считаю, мы достигли максимума, исходя из своих ресурсов».
Нынешняя ситуация в российско-абхазских отношениях, безусловно, не такая сложная, как некогда грузино-абхазская, но по-своему тоже непростая: «Кому-то в России очень хочется здесь у нас навести порядок, чтобы все деревья росли ровно, в один ряд… Но, понимаете, между порядком и диктатурой – очень тонкая грань». Россияне не всегда считывают message абхазов, объясняет мой собеседник: «Молчание абхазца – не всегда означает согласие. Вся наша жизнь состоит из полутонов. Отношения людей друг к другу строятся на нюансах». «Для абхазца важнее всего свобода, – поясняет он мне по поводу сложностей «ершистого» абхазского характера. – У нас считается, что если жеребёнок даёт себя гладить всем подряд, это очень приятно и весело для детишек, но в будущем проку от такого коня не будет. А вот та лошадка, которая не подпускает к себе, – она станет скакуном. Понимаете? Есть такое выражение: «Понимаю, но не согласен». То есть, мы многое можем понять, но для нас важно держаться гордо и отстаивать своё мнение».
Абхазия никогда не стремилась к войне, говорит ветеран, и надеется избежать её в будущем. «Государство можно строить только на любви к родине, а не на ненависти к врагу, – уверен мой собеседник. – Абхазцы очень дружелюбны. Это в России любят говорить, что у России «нет друзей, кроме армии и флота». У нас не так. Мы со всеми готовы дружить. Чтобы стать врагом абхазца, это надо очень постараться, много плохого успеть сделать».
Современным абхазам нужен покой, прежде всего, душевный, – объясняет Леонид Шамелович, только так нация сохранится: «Для абхазца очень важно сохранять связь со своими предками. Но для этого им нужно сохранять внутренний покой. Знаете, есть такой аппарат как сейсмограф. Он улавливает малейшие колебания в земле. Но чтобы он работал, его не надо трясти, он должен находиться в идеальном покое. Так вот человеческая природа должна быть в состоянии сейсмографа по отношению к своим предкам».
Так или иначе, покорить абхазов никому не удастся: «Красиво жить, может быть, мы так и не научились. Но возможность красиво уйти у нас ещё есть. На колени абхазец никогда не встанет, он никогда не станет рабом».
Редакция выражает благодарность фотографу Ибрагиму Чкадуа за помощь в оформлении материала.