Недавний текст Оксаны Прилепиной об альтруистическом импульсе заставил меня вспомнить одну свою давнюю, до конца не додуманную мысль о прощении. Где-то год назад я читала Бонхёффера и встретила фразу, смысл которой мне запомнился, а источник, как позже выяснилось, нет. Кажется, это было в его работе Sanctorum Communio («Общение святых»), но потом я так и не смогла найти точное место. Поэтому сейчас уже не уверена, чья это мысль больше – Бонхёффера или моя, выросшая из чтения Бонхёффера. Но даже если в нынешнем виде она принадлежит мне, то своим происхождением обязана именно ему. Мысль эта проста: прощение – это воскресение другого человека.
Не только освободиться самому
Мы привыкли говорить о прощении прежде всего как о внутреннем процессе. Простить значит отпустить обиду, перестать жить прошлым, освободиться от тяжести, которую носишь в себе. Иногда прощение понимают почти исключительно в терапевтическом смысле, что оно необходимо для душевного здоровья самого прощающего.
В этом есть правда. Но мне кажется, что такое понимание оставляет в тени самое важное. Прощение касается не только того, кто прощает. Оно всегда направлено на другого человека.
Что происходит, когда мы не можем простить? Другой остаётся в той или иной мере рядом с нами, но внутренне мы перестаём видеть его целиком, и его личность сжимается до одного поступка. Он становится человеком, который нас предал, обманул, обидел, унизил – нужное подчеркнуть. Всё остальное перестаёт иметь значение.
Мы продолжаем помнить его имя, можем даже поддерживать с ним видимость общения, но перестаём видеть его самого.
Смерть как разрыв общения
Что такое смерть? Для христианина это не только биологический факт. Смерть проявляет себя всякий раз, когда разрушается общение, когда человек оказывается заперт в одиночестве, когда связь между людьми становится невозможной.
В Sanctorum Communio Бонхёффер показывает, что человеческая личность существует не изолированно, а во встрече с другим. Человек становится собой через отношения, через ответственность за ближнего, через способность слышать обращённое к нему слово. Поэтому разрыв общения нельзя свести просто к психологической проблеме. Это рана, затрагивающая саму человеческую природу.
В таком свете обида выглядит иначе. Пока я удерживаю человека исключительно в пространстве его вины, он остаётся для меня своего рода «мертвецом». Не в буквальном смысле, конечно. Но он исключён из пространства живого общения. Я больше не жду от него ничего нового. Его прошлое окончательно определило его настоящее.
Разве не так действует смерть? Она всегда говорит, что ничего нового уже не будет.
